шестнадцать плюс

В столовой Чонгук, уставившись куда-то в сторону, задумывается о том, что произошло пару дней назад, пока вокруг его друзья живо обсуждают главным образом компьютерные игры, футбол и девушек. Каждую часть Чонгука плавно охватывает некая тоска. Она не из тех, что так глубоко пропитываются в сердце и разум, перекрывая абсолютно все другие чувства и скорбной кислотой разъедая реальность. Эта тоска лёгкая и почти неосязаемая, невидимая и приятная. Поэтому потом отчего-то хочется улыбнуться. Улыбнуться по-детски и так беззаботно, словно это медленно всплывающее перед глазами воспоминание, несмотря на свою странность, является таким забавным и оттого согревающим. flashback. Когда дверь машины захлопнулась, а Чонгук пробурчал нужный адрес и вытер капли дождя со лба, Чимин решительно подвинулся ближе, вовсе не намереваясь оставить Чона в покое даже сейчас. — Почему ты ненавидишь меня? — он переходит на мягкий шёпот то ли из-за уверенности, что его и так услышат, то ли просто не хочет ставить в известность водителя. И этот шёпот более не иронический или ехидный, этот шёпот взволнованный и слабый, исходящий сквозь дрожащие посиневшие губы. Он словно хрусталь, что вот-вот разобьётся вдребезги, если в ответ услышит гнетущее молчание. — Ты слишком надменный, — проговаривает Чонгук, даже не глядя на Чимина. — Надменнее тебя? — приподнимая бровь, Пак продолжает терпеливо ждать, когда Чонгук посмотрит на него тоже. — Намного, — раздражённо произносит Чон, ощутив ответное оскорбление в свою сторону. — А ты забавный, — Чимин, отвернувшись, тускло улыбается, будто натягивая эту вялую улыбку из последних сил, как маску, дабы укрыть что-то более сильное и искреннее. — Значит, ты ненавидишь всех, кто лучше тебя? — И чем же ты лучше? — Чонгук не сдерживается и поворачивается, увидев в ответ лишь презрительную усмешку и вместе с тем невозмутимое стеклянное равнодушие в пустых глазах, которое пробирает сквозь кожу холодом и тупой ноющей болью. — Хотя бы тем, что умею себя сдерживать. — Я тоже умею, просто ты… — тут Чонгук резко замолчал и вновь отвел взгляд, показав этим какую-то внезапно открывшуюся в нём робость и неуверенность в своих словах. Несколько минут в салоне продолжалась гробовая тишина, даже дождь за окном перестал так упорно стучать по стеклу, а дорога на удивление сегодня оказалась безлюдной, что можно было без всяких усилий услышать биение собственного сердца, которое у Чимина отчего-то учащалось с каждой новой секундой. — Знаешь, сколько Да Винчи рисовал Мону Лизу? — он решил начать разговор, потому что молчание постепенно становилось причиной чувствовать себя неловко, а своё откуда-то взявшееся волнение стоило прикрыть хотя бы бессмысленной болтовнёй. — Нет, — Чон даже не хотел отвечать, процедив одно слово сквозь зубы еле как. — Около двенадцати лет. А я — великий художник Пак Чимин — нарисую такую красотку, как ты, за полчаса, — Чимин засмеялся, наклонился к водителю и сказал, чтобы тот повернул направо, а адрес назвал совершенно новый. — Ты что творишь? — Чонгук сам не понял, зачем потянул этого безумного и обнаглевшего парня к себе, сократив расстояние между ними практически до минимума. — Раз я надменный, то могу делать всё, что мне вздумается. Чон смотрел, недоумевая, и даже не возразил, почувствовав себя стеснительной школьницей, к которой так резко подкатил «бэд бой» с пирсингом на языке и явно с какими-то особенными тараканами в мозгах. Пак Чимин, оказывается, умеет вызывать в Чонгуке эмоции ровно столько же, сколько и усмирять их. Тем более, когда он находится в сантиметре от тебя и немного странно кидает взгляд на твои губы. * Дальше Чонгук помнит всё размыто, хотя алкоголь он не пил и был полностью трезв и адекватен, когда заступил за порог дома Чимина, резко ощутив в воздухе запах сладких пирожных. Чонгук поклялся бы, что в квартире у него никогда так вкусно не пахло. — Чимини, — ласково зовёт мать своего сына, но потом слегка смущается, потому что рядом с ним стоит накаченный и симпатичный парень, очень похожий на какого-то актёра из дорамы, которую она недавно смотрела по телевизору. — Ой, ты не один. — Здравствуйте, — Чонгук чуть поклонился, продолжая стоять на пороге и не зная, куда себя деть от такого поворота событий. Себя он чувствовал не гостем, а шутом, которого привели на арену цирка, чтобы просто поглумиться. Мать гостеприимно просит его проходить внутрь, а Чимин молчит и про себя думает, что недавно прозвучавшее «Чимини» вовсе не соответствует тому образу, который Пак так старательно демонстрирует перед Чонгуком и остальными. — Это Чон Чонгук, — безразлично говорит Чимин, считая, что представить его всё-таки нужно. — Приятно, что ты уже нашёл себе друзей. Обоих это даже отчасти насмешило, но никто виду не подал, а мать Чимина лишь радостно оглядела высокого и стройного парня, который в душе ей показался удивительно застенчивым. Однако, эта застенчивость сразу же исчезла со скоростью света, когда Пак закрыл дверь своей комнаты, где, кажется, уже давно все забыли такое понятие, как «уборка». — И зачем тебе всё это? — довольно грубо спрашивает Чон, чуть ли не сжимая кулаки от злости и желания наконец-то выплеснуть весь спектр эмоций, которые благодаря Чимину уже бьются через край, и Чонгук чувствует — его диагнозом вскоре станет острый шизофренизм, потому что в его жизни никогда не происходила такая резкая смена настроения в один день. Но главная причина его ближайшего психического расстройства его даже не слушает, озадачившись над всем хаосом, до этого момента всегда казавшимся просто творческим беспорядком. — Садись, — пропустив все вопросы мимо ушей, он снимает с себя чёрную махровую кофту с красной надписью Levi's, начиная оголять свой пресс. Давление Чонгука тут же подскочило похлеще, чем у любого старика, и возникло ощущение, что прямо здесь он откинется или взорвётся, как петарда, от смущения и непонимания, какого хера тут происходит. Смотреть на полуголого Чимина было столь неудобно потому, что это место явно не напоминало школьную раздевалку, и Чимин снимает с себя одежду, крепко запирая дверь, явно не из-за того, что хочет поиграть в футбол без зрителей. Чонгук даже спорить не станет, что наблюдать за данной сценой очень даже интересно, ибо Чимин — сплошная эстетика и сексуальность, увеличивающая сердечный ритм в тысячи раз сильнее адреналина. От этого зрелища хочется не только упасть на колени от бессилия, а сразу биться в нервном припадке. — Я вроде стриптизёршу не заказывал, — бурчит Чон и делает безразличный вид, пытаясь открыть в себе все способности недопрофессионального актёра. — Я вроде сказал тебе сесть и замолчать, — Чимин впервые так открыто злится, отчего слушаться его хочется беспрекословно. — Ты как со старшими разговариваешь? — голос моментально грубеет, и вероятность чего-то наподобие драки уже медленно превышает среднюю отметку. — Прости, — мямлит Пак, отыскав нужную футболку. «Прости?! Ты совсем ебанутый?» — хочет закричать Чон, но пребывает в такой растерянности, что забывает, как разговаривать. Он невольно замечает на чужой груди небольшое тату, но пялиться туда как-то нелепо и немного неприлично, поэтому он медленно отводит взволнованный взгляд, мол, какая у вас тут красивая стена. Через пару минут Пак еле ставит свой полусломанный мольберт и садится, отыскав где-то посреди всего этого хлама на рабочем столе нормальный карандаш. — Ты можешь говорить, но особо не двигайся, — предупреждает Чимин, и тон его вновь такой холодный и отрешённый, что в комнате на секунду повеяло тридцатиградусным морозом, и за окном не Сеул, а минимум ледяная Антарктида, в которой Чонгук — главный пингвин, потерявшийся в пространстве и в глубине того взгляда, который изредка на него кидал сидящий перед ним Чимин, идеально смотревшийся с этим мольбертом и карандашом в руках. Чонгук не произносил ни слова. В нём бунтовали два самых противоречивых чувства — неприязнь и вместе с тем такой жестокий и сильнейший интерес. Чимин притягивает его и моментально отталкивает. Будто ядовитое растение, он привлекает и отравляет, заставив изначально насытиться фальшивым приторным вкусом, а потом безжалостно жжёт глотку и перекрывает все дыхательные пути, доводя организм до кислородного голодания и мучительной смерти. Они сидят в неподвижной тишине уже несколько минут. Мать явно думает, что это как-то странно, а Чимин — что это так предсказуемо. — Чего ты молчишь? — говорит он, небрежно рисуя что-то у себя на листе. — Неужели тебе нечего мне сказать? — Ты ненормальный, — тихо выдаёт Чон, сумев понятно сформулировать лишь это, пока в голове сотни мыслей перемешиваются в кашу, создавая ту самую неразбериху, рядом с которой беспорядок в этой комнате — пустой звук. — Скучно. — Ты слишком наглый. — Скучно, Чонгук, — искренне вздыхает Чимин и горько ухмыляется. — Ты специально пытаешься управлять людьми и заставлять чувствовать себя ничтожными. — Хмм, — рука Пака зависает в воздухе, он заинтересованно поджимает губы, словно не ожидая, что кто-то всё-таки решится такое сказать. — Ну и? У меня ведь неплохо получается? — он снова принимает непринуждённый вид и приступает рисовать, отвлёкшись лишь на долю секунды и за это время даже не посмотрев на Чона. — Хотя, внутри ты думаешь, что ничтожнее всех нас. — А в этом ты не прав, — резко отрицает он и смотрит в глаза Чонгука уже не так, как прежде. — Ты такой же, как все, но слишком много на себя берёшь, — Чимин не спеша встаёт, забирая листок, но скрывая рисунок. Он долго и оценивающе разглядывает смутившегося парня, отчего Чонгука постепенно начинает трясти, но он покорно сидит на стуле и ждёт, не поднимая глаз даже тогда, когда к нему подходят настолько близко, что в этой близости можно напрочь задохнуться. — Я не думаю, что ты ничтожен. Но если я тебе не нравлюсь, просто не говори со мной. Все так и делают. Сказанные слова не кинжал и не меч, а, скорее, небольшое и тупое лезвие, оставляющее после себя неглубокий порез, одновременно слишком болезненный и уродливый. Чонгуку как-то по-особенному стало грустно и некомфортно. Словно он пытался что-то поджечь, но последняя спичка сломалась. Или он так хотел выстрелить, но промазал. И теперь ощущает себя виноватым, глупым и беспомощным. Чимин умеет прекрасно переворачивать ситуацию так, чтобы сначала человек казался идиотом, потом — стал им на самом деле. И, наверное, на Чона эта секретная схема тоже эффективно подействовала. Так же молча он уходит, а позже стоит около подъезда ещё минут пять, стараясь переварить всё произошедшее и стереть из памяти этот дом, этот день и этого ненавистного Пак Чимина. flashback end. Из кармана серого, чуть потрёпанного пиджака он достаёт аккуратно сложенный листок и улыбается, понимая, что такой, как Чимин, не мог позвать к себе просто так. На листке изображён лишь небольшой набросок чонгуковского портрета, где на макушке ему пририсованы небольшие рога, а название картины гласит: «Бык, потому что скотина»*. И любой другой на его месте явно бы обиделся, но такая оригинальность мести за все услышанные в свою сторону оскорбления лишь вызывает у Чона дурацкую улыбку, ибо кто, если не Пак Чимин, сможет высказать ему такое? Кто, если не он, сможет так красиво и изящно нарисовать его даже вместе с этими странными рогами? И получится вполне неплохо, если их стереть. Можно будет поставить в рамочку. И вот Чонгук уже в мыслях думает, где это великое произведение искусства будет лучше смотреться у него в комнате, как слышит в конце столовой — где сейчас обедает другое направление — знакомое имя. — Эй, Пак Чимин, — после слов следует звонкий грохот разбившейся посуды, эхом разлетевшийся по всему помещению. — Пойдём, выйдем, блять.