шестнадцать плюс

Тэхён с болью перелистывает альбом и с разрыванием сердца смотрит на старую фотографию, где счастливые отец и сын катаются на горках. На одном из них дурацкая шапка с Микки Маусом, а на втором строгий костюм, будто только что он убежал с работы лишь для того, чтобы порадовать ребёнка, которому в тот день исполнилось десять. А сейчас семнадцать. Семь лет — бездонная пропасть между тем, что было раньше и что происходит сейчас. Семь лет для Тэхёна равны целому тысячелетию, потому что жизнь его кардинально была изменена и искажена до уродливости и омерзения. Ким даже сомневается, что на той фотографии именно он, поэтому приглядывается внимательнее. Он каждый раз так делает, потому что верить абсолютно в это не хочет. Не хочет верить в то, что безвозвратно эти дни исчезли из его жизни, вырвались из альбома, стёрлись из памяти. Всё было разрушено его собственными руками. Наверное, с этим уже давно пора смириться и перестать резать кожу от безысходности, в которую он сам себя завёл. — Мать сказала, что опоздает. Ужин приготовишь себе сам, — только на секунду приоткрывается дверь, и Ким в испуге прячет альбом под одеяло. — А ты уходишь? — робко спрашивает он, надеясь, что отец ничего не увидел. — У меня собрание. Тэхёну вдруг вспоминается поцелуй с Юнги. И это было не просто так, не для того, чтобы заткнуть его и привести в недоумение. Сколько бы отговорок и оправданий Тэхён за эту неделю себе не искал, он понимает, что тому поцелую есть одна единственная причина: Ким Тэхён хотел поцеловать Мин Юнги. Сильно хотел. Но не знает, почему. Отрицая что-либо, оно же не перестанет существовать изнутри, правда? И именно в тот момент при слабом свете фар и холодном дующим в лицо ветре Тэхёну жизненно необходимо было почувствовать чью-то близость. Ощущение было столь невыносимым, что Ким умер бы от изнурения и слабости, не сделав этого. Обдумывая тот вечер, пытаясь вспомнить каждую минуту, каждую мелочь, Тэхён мысленно прошёл все круги ада по несколько раз, что сделало его практически бесстрашным или просто обезумевшим. — Мне нравится парень, — звучит чересчур отрешённо и хладнокровно. Тэхёну и ничего терять. — Что ты сказал? — его отец не спеша оборачивается, словно от шока замерев на месте. Ким встаёт напротив, смело и решительно кидая взгляд, но от лёгкого страха продолжают предательски дрожать колени. — Только посмотри, какой я никчёмный сын. Скажи мне это ещё раз! — Тэхён срывается на вопли, а слёзы не текут, иссохнув уже за столько лет страданий. Он бросается на отца, испытывая его терпение и выплёскивая каждую частичку обиды, своими корнями засевшей так глубоко, охватившей каждый капилляр, каждую маленькую клетку тела. Он кричит и слабо ударяет в чужую грудь не потому, что страшно, а потому, что сил у него нет и день за днём становится всё меньше. — Чего ты молчишь? Стыдишься меня? — Ким внезапно отходит в сторону, пытаясь максимум избавить отца от своей близости, от своих касаний, считая, что тому ужасно это неприятно. Тэхён ощущает себя самым отвратительным и отталкивающим существом на свете. Даже монстры в его понятии не столь одиноки и омерзительны, как он. И сейчас, сказав горькую правду в лицо, он не чувствует абсолютно ничего, кроме такой же пульсирующей боли в груди. И, возможно, она говорят о всё ещё искрящейся внутри мельчайшей надежде на то, что всё не так уж и плохо в его жизни. В его гадком, противном существовании ещё есть какой-то небольшой смысл. И его кровоточащие раны ещё затянутся и заживут, словно их и не было. — Тэхён, послушай. Я никогда не стыдился тебя. — Прекрати врать, — в полуобморочном состоянии начинает повторять Тэхён, вспоминая, как каждое новое желание быть услышанным и любимым превращалось в ничтожную пыль и вихрем сметало его чувства, обращаясь с ними подобно с ненужным мусором. И причём каждый раз было так нестерпимо больно и тошно, что отхаркиваться хотелось не кровью, а сразу всеми внутренними органами, дабы избавиться от прожигающей горечи где-то внутри. Внутри что-то гнило и сворачивалось, отдавая с неимоверной силой по всем нервным узлам и окончаниям. Ким Тэхён не хочет чувствовать это снова. — Нет, отстань от меня. Не трогай. Хватит врать мне. Хватит! Отец держал его крепко в объятиях, и Тэхён запомнил это. А потом очнулся в больнице.

***

На поле встретились две команды. Игра началась под дикий гул фанатов, встающих с мест и радостно кричащих и вопящих во всё горло. Большинство здесь просто очутилось не пойми как, проходя мимо школы или за компанию пришедших с друзьями. Большинство и не увлекалось футболом, а появлялось исключительно для развлечения и возможности завести новое знакомство. Чонгук перед началом ещё раз осмотрел ближний сектор, где увидел лишь Намджуна и Хосока, машущих ему. На лице появилась какая-то горькая улыбка, насмехающаяся над хрупкими ожиданиями, что Чимин сегодня тоже придёт. Конечно же, бросит свои дела и придёт, только чтобы Чон Чонгук убедил его посещать школу. Он быстро откинул ненужные мысли, сосредоточившись на игре и усмирив свои эмоции лишь на ближайший час. — Ого, вы вовремя, — съязвил Намджун, увидев Юнги с Чимином, которые пришли за двадцать минут до конца. Хосок даже перестал пить свой дешёвый, но любимый лимонад, уставившись тупым взглядом на двух пришедших. — Были дела, — отрезал Чимин и сел, тем самым показав то, что беседовать дальше он не намерен. — Ладно он. Но ты же знаешь, как для Чонгука это важно, — шепнул Джун на ухо Мину и тут же отпрянул, чуть не задохнувшись от резкого запаха никотина. — Не начинай. Юнги был, мягко говоря, не в духе, как и Пак, поэтому Хосок с Намджуном их больше не трогали и со временем даже забыли, что эти две недовольные персоны сидят рядом. Двадцать минут они молчали, не выражая на лице никакой лишней эмоции и почти не моргая, когда уже все начали вставать с мест и расходиться. Чонгук слишком устал, чтобы разговаривать, поэтому на вопросы Хосока отвечал лишь кивками и жестами, вытирая потное лицо и собираясь подниматься в раздевалку. — А, там Юнги и Чимин пришли тоже, — невзначай сказал он вслед уходящему с поля Чонгуку. Тот внезапно остановился и вновь встревоженным взглядом осмотрелся вокруг, моментально забыв и об усталости, и о празднике, на который его звали товарищи. Чимин стоял недалеко, не спеша затягиваясь сигаретой и смотря что-то у себя в телефоне. Чонгуку вдруг стало до мурашек холодно, когда он увидел его. Так холодно, что пот перестал идти, и болезненный озноб напал на него, напрочь выбивая последние силы из каждой мышщы. — Чонгук! Давай быстрее! — кричали ребята, и тот устремился к ним, решив оставить разговор с Чимином на потом. Тем более, нечто в глубине сознания ему подсказывало, что с Паком ему наедине желательно не оставаться. Закрыв шкафчик и накинув кожаную куртку, в которой на улице находиться было уже довольно прохладно, Чон вышел из раздевалки, подбадриваемый всеми. Чимин уже садился в машину, когда Чонгук его увидел и остановился, позже рванувшись к нему со всех ног и проигнорировав крики остальных. Он бежал так быстро, будто в игре наступил самый кульминационный момент, чтобы красиво забить гол, и Чонгук, правда, старался добежать как можно быстрее, дабы этот момент не упустить. Странно, что пару минут назад он отказался видеться с Паком, завязывать с ним разговор и вообще решил пытаться меньше пересекаться в дальнейшем, а теперь мчался к нему, как на последний поезд, наплевав на дикую боль в ногах после долгого матча и на всех остальных, что ждали его. — Стой! Лишь увидев Пак Чимина, Чонгук больше не смог настырно перечить своему желанию поговорить с ним. — Спасибо, что пришёл, — сказал он, рвано и жадно глотая воздух, который рядом с Чимином отчего-то становился разреженнее. — Ага, — задумчиво промычал Чимин, придерживая дверь такси. — Надеюсь, ты завтра будешь в школе. Ты уже много пропустил, — опустив голову, Чонгук говорил слегка невнятно, то ли стесняясь, то ли моментально каясь в сказанном. — Ты позвал меня на этот матч, чтобы прочитать нотации? — Да, — кротко ответил Чон. — Иди нахер, — Чимин, в свою очередь, сразу нахмурился и кинул презрительный взгляд, садясь в салон машины, ждущей его уже несколько минут, но тут же был отдёрнут за рукав и так близко и плотно прижат спиной к чужому горячему телу, что опешил и покраснел от внезапности. — Я прибью тебя, если ослушаешься, — Чонгук крепко и трепетно обнял его, потратив на это все последние внутренние силы и в один миг чуть не потеряв сознание от наслаждения и утомления.