шестнадцать плюс

После часа ходьбы по всяким историческим местам Бонгеунса и занимательных рассказов экскурсовода ребята заметно устали, и Чонгука, как одного из самых ответственных учеников, учительница отправила вернуться в автобус за нужной ей папкой. Чимин плёлся сзади так, что внимания на него никто не обращал. Половина сказанного вылетала из его головы, не успевая полностью залететь, а вся его заинтересованность и любопытство были направлены исключительно в сторону Чон Чонгука, внимательно рассматривающего старинные сооружения и иногда болтающего со своими друзьями. Девушки изредка кокетливо и с виду нечаянно задевали его локоть, а потом смеялись смущённо и, заигрывая, ходили рядом, как прилипшие букашки. — Хорошо, — ответил Чон и уже направился в сторону привезшего их сюда транспорта. — Можно с ним? Я забыл в рюкзаке кофту, — поспешно вмешался Чимин, ухмыльнувшись от внезапно появившейся мысли, что наилучший момент сбежать прочь от утомляющей скукоты наконец-то настал. — Иди, — добродушная учительница никогда не чуяла в словах своих учеников подвоха, поэтому отпустила его, продолжая с группой идти дальше. В автобусе никого не было. Вещи учеников небрежно лежали на потёртых, повидавших жизнь сиденьях. И Чонгук, и Чимин продолжали упорно молчать, играя друг с другом в немую игру «Кто первый сорвётся», и Чонгук, когда достал нужные бумаги и уже собрался выходить, не выдержал и спросил: — Нашёл кофту? — заговорил он невнятно и в некотором смятении осмотрел Пака, который смирно сидел и ничего на самом деле не искал. — Я останусь здесь. — Не останешься. Чонгук недовольно вздохнул и наклонился над сидением, оперевшись руками. — Вставай, иначе мне влетит. — А мне-то какое дело? — усмехнулся Пак, равнодушно закрыв глаза и устроившись поудобнее, скрестив руки на груди. — Какое дело, значит? Чонгук находился на таком близком и опасном расстоянии, что невольно попытался отодвинуться, учуяв странную ухмылку и словно попавшись в очевиднейший во всём мире капкан по своей собственной тупости. — Потрахаемся? — нарочно выжидая время, дабы Чонгук напросто взорвался от переполняющих и бешено хлестающих его по лицу эмоций, Чимин прошептал чуть томно и сладко настолько, что послевкусие сказанного ещё долго оставалось на губах Чонгука. Пак тянет его за тёмный галстук, второй рукой плавно и властно хватая за затылок, чуть ли не сталкиваясь в мягком поцелуе. — Отвали, — доносились просьбы из разряда «не надо… (продолжай)». — Я никому не скажу. У Чона резко что-то потянуло внизу живота, и вся его жизнь вмиг пролетела перед глазами под звуки медленно расстёгивающейся молнии на брюках и под сбитое дыхание Пак Чимина, уже мысленно представляющего себе голого и потного от оргазма Чонгука с раздвинутыми ногами на твёрдом автобусном сидении. — Ты ёбнулся? Чимин засмеялся почти в истерике от своих собственных ожиданий, чуть не переходя на нервные вопли. Чонгук в полной растерянности застегнул ширинку, не подозревая, что в голове Чимина всё по-прежнему умоляет взять его грубо и резко, и, пока все классы внимательно изучают достопримечательности, Чонгук продолжает сквозь стоны просить Чимина изучать пальцами его бёдра.

***

В комнате на столе стояла тусклая лампа, и из колонки слабо слышалась неприставучая мелодия. Стрелка часов отсчитывала минуты, громкими щелчками отдавая в ушах Юнги. Он с болью смотрел на листки исписанной тетради, где половина строчек была перечёркнута из-за недостатка уверенности, что их никто не увидит когда-нибудь в ближайшем будущем, пусть даже через несколько минут, лет или после смерти. Тэхёна выписали только сегодня вечером, а Юнги не спит и не ест уже неделю, с той самой встречи в больнице. Ким попросил дать ему время и обещал сам написать Юнги, когда разберётся в себе. Тот, промолчав, согласился. На другое он и не был способен, приготовившись ждать ответа Тэхёна ровно столько, сколько потребуется. Он ждал бы даже спустя десятилетия, поэтому Мин не спешил, не открылся в своих глубоких, необъятных и никогда не охладевающих чувствах и вновь спрятался, как испугавшийся птенец, в своё гнездо, боясь, что эти самые чувства непоколебимой мощью разорвут его на части. Но сам умереть он был бы и не против, ибо это никогда его не страшило, не вызывало омерзения или отвращения, а воспринималось им как неизбежность. Мина останавливало только то, что он не хотел потерять Ким Тэхёна, не хотел прощаться с ним столь рано. — Как в школе? — спросила мать, зашедшая в комнату, охваченную болезненной тишиной и слабой, оседающей на лёгкие, грустью. — Нормально. Юнги всегда отвечал только то, что она хотела от него слышать. — В выходные на ужин придёт Джихён, — сказала она чуть беспокойно и тут же замолчала, уходя в зал. Любовник матери казался приветливым человеком с немного раздражающими привычками. Например, он никогда не извинялся за опоздания и всегда хотел видеть свою женщину исключительно в юбке или платье, из-за чего мать Юнги постоянно искала в магазинах что-то женственное и элегантное. «У него есть семья. Тебе приятно быть разлучницей?», — однажды осмелился высказать Юнги правду своей матери, которая от злости и обиды покраснела и сухо выдала: — Они давно друг друга не любят. — Ну да, тебе виднее, — презрительно шепнул он и звонко закрыл дверь комнаты. Юнги казалось, что та просто внушает себе всякий бред, чтобы в чужих глазах остаться благородной и достойной женщиной, а не любовницей, бессовестно влезающей в другую семью.

***

— Что это? — Хосок удивлённо осматривает карандашный рисунок, что лежал под стопкой учебников, и позже улыбается, посчитав его забавным. — Не трогай, — Чонгук встревоженно отбирает листок, спрятав за спиной и смутившись, будто скромная девочка. — Это от Чимина. — Что между вами? На вопрос Чонгук не отвечает лишь потому, что сам ответа точного не знает. Он не знает, какие слова подобрать и как всё объяснить Хосоку, которому уже всё объяснил бегающий и тоскующий взгляд, а далее и задумчивое молчание, сохранявшееся до того времени, когда Хосок выходил из квартиры друга. «И, правда, что между нами? Ровным счётом ничего», — в голове Чонгук уже давно предвидел ответ безразличного ко всему Чимина, своим равнодушием в один момент убивающего каждую живую частичку необъяснимой привязанности и тяги Чонгука к нему; превращающего их в руины невозвратимого прошлого, которое канатом тянет под глубину былых счастливых воспоминаний и эфемерной радости при случайном лёгком касании друг друга. Чонгук уже предвидел то, как Чимин посмотрит снисходительно, насмешливо усмехнётся и назовёт его в лучшем случае лишь наивным ребёнком, наплевав на их реальные возрасты. Чонгук предвидел и то, как невыносимо стыдно ему будет после чужих слов, так что если в руках в тот момент странным образом окажется заряженный револьвер, то Чонгук обязательно и без раздумий выстрелит себе в висок.