шестнадцать плюс

«Давай дружить?» Чимину раз десять в день прилетали такие записки на парту в виде полуразвалившихся самолётиков и каждый раз он не выкидывал их, а возвращал обратно. Он был не особо дружелюбен, и общение со сверстниками его никогда не привлекало даже в детстве. Когда в класс забегали взрослые ребята, он мечтательно и с интересом оглядывал их, всё сильнее убеждаясь в ненужности дружбы с детьми, одним из которых являлся сам. Но ребята постарше, естественно, никогда не обращались к нему, как к равному, поэтому один раз, будучи уже пятнадцатилетним искателем приключений на задницу, он решил подраться с одним старшеклассником, чтобы на него обратили хоть какое-то внимание. Ссадин он получил немало, зато таким образом познакомился с Канджуном и Минхёком — двумя будущими заядлыми друзьями, которые решили пригласить Чимина в свою мини-компанию. Озорной Канджун всегда заступался за Чимина, хоть тот этого не просил и даже раздражался чрезмерной опеке, которая, к счастью, с течением времени всё ослабевала. Канджун любил рассказывать тупые шутки и пить соджу вприкуску с жареным мясом, от радости начиная смешить других ещё больше. Полной противоположностью был Минхёк. Удивительно красивый и стройный парень с чёрными как смоль волосами и с безжизненными серыми глазами, всё время выражающими какую-то мнимую отрешённость. Пак не мог поверить, что такой, как Минхёк, дружит с ним, гуляет, сидит рядом в автобусе и делится наушниками, предпочитая ни с кем не общаться, кроме двух своих друзей. И если Чимин мог иногда съязвить или подшутить над импульсивным Канджуном, то в сторону Минхёка позволить себе этого не мог. Минхёк никогда не отвечал грубостью на грубость, лишь молча проглатывал обиду и машинально искал изъяны в себе, а не в других. Минхёк не просил благодарности, он делал добро безвозмездно, не издевался ни над кем и не принимал жестокость в любых её проявлениях. Именно он стал вдохновением Чимина, чтобы начать рисовать. Позднее тот, конечно, преуспел в этом даже лучше самого Минхёка, но факт оставался фактом, поэтому Чимин по-прежнему считал друга наилучшим художником в своей жизни. Минхёк, несмотря на свой спокойный и меланхолический темперамент, был готов бесконечно слушать смешные истории Канджуна и давно смирился с его пылким характером, близко граничившим с необоснованной грубостью. Минхёк сладко улыбался, имел хриплый голос и по привычке часто кусал губы, когда сильно переживал или наполнялся ревностью. Он по-страшному ревновал Пак Чимина, когда тот пытался влиться в новую компанию взрослых ребят, но виду никогда не показывал и только подбадривал неестественной улыбкой, мол, это хорошо иметь много друзей. Пак Чимин чувствовал это, видел Минхёка насквозь и сам не признавался, что изредка нуждался в нём больше, чем в кислороде. Минхёк очень напоминал Мин Юнги. Именно поэтому Чимин так решительно захотел познакомиться с ним в первый день своей учёбы в новой школе. За пару месяцев до переезда в Сеул, Чимин нехило задолжал старым друзьям, которые теперь снова решили о себе напомнить, позвонив на телефон матери. Фотография у окна, которой некогда Чимин гордился и смотрел на неё с теплотой, сейчас лишь усугубляла его и так гнетущее состояние. На данный момент она не несла в себе лёгкую ностальгию, покрывающую кожу мурашками оставшихся веяний прошлых лет. Эта фотография несла в себе массу обиды за то, что Чимин на самом деле оказался слабым и беспомощным подростком, как и все, не сумевшим даже на миг остановить разрушение этих воспоминаний. Он скучал до дрожи в теле, и бессонница мучила его, насильно заставляя думать о Пусане и тех людях, кто был частью этого огромного, полного страданий города с яркими фонарями и холодными зимами. Минхёк и Канджун не верили, что это был конец их крепкой дружбы с Чимином. Он просто исчез, прервал все связи и покинул прежние родные места. Он не извинялся за резкое исчезновение, потому что не считал себя виноватым; потому что не считал, что это что-то решит в их жизни; потому что переезд был неминуем, и Пак Чимин ничего абсолютно не мог сделать, никак не мог ему помешать. Он не извинялся, потому что считал себя слишком ничтожным даже для этого. И он возненавидел. Возненавидел Сеул, Пусан, всех остальных людей и весь мир, который так спокойно продолжал существовать, будто ничего не произошло, продолжал двигаться дальше, следуя своим чередом, пока Чимин задыхался от изнуряющей боли и злости из-за невозможности влиять даже на собственную жизнь.

***

Тэхён ел мало и неохотно, проводя ложкой по тарелке, но не брал в рот и кусочка обеда, что приготовила мать. Старший брат глядел искоса и иногда еле слышно обзывал слабаком, глядя куда-то в сторону, за что потом родители презрительно качали головой, не спеша заедая огорчение и чувство вины. В последнее время за столом сохранялась гробовая тишина, и никто друг на друга не смотрел, ничего не слышал и не отвечал ни на чьи вопросы, молча садясь и так же молча выходя из-за стола в свою комнату. Отец Тэхёна дни напролёт просиживал в кабинете в гордом одиночестве, но одним вечером позвал к себе сына, которому ходить было больно и тяжело от слабости во всех конечностях. Тэхён тяжело дышал и не разговаривал, сонно смотря в пол из-за действия таблеток и смущённо потягивая рукава тёплой кофты вниз, дабы скрыть заживающие порезы. — Тебе уже лучше? — спросил отец дрожащим голосом и положил ручку, которой только что подписывал стопку бумаг. — Да, — безэмоционально прошептал Ким, не веря ни единому слову, что о нём беспокоятся. На этом разговор должен был подойти к своему логическому завершению, потому что Ким Ёнсан не знал, что спрашивать дальше, а Ким Тэхён не знал, что отвечать. Они оба увязли в безмолвии и растерянно потупили головы, с горечью осознавая, что общих тем для разговоров у них давно уже нет. У них давно нет ни понимания в общении, ни привязанности, ни доверия. И, главное, Тэхён не видит смысла их возвращать, спасаться и убегать от преследующего его по пятам презрения. «Позор семьи» как вечное клеймо выжигается на его израненной коже, где остались следы пожирающих изнутри страданий и мучений и где хранятся злость и разочарование, в которых до сих пор спрятан настоящий Ким Тэхён, окружённый страхом и унынием. — Ты всегда будешь моим сыном. Неважно, какой путь ты выберешь, — отец подходит ближе, слегка дотрагиваясь до чужого плеча. — Мне стыдно за то, что я говорил тебе раньше. Не знаю, сможешь ли ты простить меня, но я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. Тэхён уже второй раз за несколько лет ощущает объятия отца, будто переместившись в далёкое беззаботное детство, от которого остались лишь потрёпанные фотографии и отрывистые счастливые воспоминания, со временем потухающие в памяти.

***

— Будешь? — Чимину неуверенно протягивают чупа-чупс и смотрят в упор чуть ли не щенячьим взглядом. — Да, спасибо, — Пак не особо хотел есть, но всё-таки решил принять угощение от своей одноклассницы Сорим, надеясь, что на этом их разговор закончится. Сегодня они оба не взяли спортивную форму и после долгих упрёков учителя сели на скамейку возле стадиона. Сорим стыдливо опускала голову, а Чимин кивал, будто всё понял, и поскорее ушёл, закатив глаза. Сорим была очень скромной и закрытой девушкой, поэтому начать разговор с Пак Чимином уже стало для неё подобно героическому подвигу, так что Капитан Америка нервно курил в сторонке. Пак ощущал грузом нависшее в прохладном воздухе напряжение и слегка отодвинулся, стараясь не смущать Сорим ещё сильнее. Она будто приняла это за плохой знак, посчитав, что всем неприятно находиться с ней рядом или, не дай Бог, от её одежды пахнет чем-то противным, и потому полностью поникла, внезапно покраснев, как всякий, кто вот-вот расплачется. — Сорим, садись. Отсюда лучше видно. Она так вздрогнула, словно неожиданно почувствовала разливающееся по венам облегчение, и сделала несмелое движение ближе к Чимину. — Х-хорошо, — нервничая, ответила она. Чимин чувствовал, что прямо сейчас берёт в руки мягкий и ранимый цветок, чьи лепестки слабо развиваются на ветру и отдают нежно-розовым оттенком. Это был хрупкий бутон, болезненно переносящий даже мелкую рану. Сорим относилась к такой категории людей, чьи слабость и страх перед каждым новым испытанием жизни многие не могли принять. Они считали, что такие люди не заслуживали существовать в мире, где каждый день за своё существование нужно бороться, а за каждый крошечный клочок земли на протяжении многих столетий велись войны и кровавые сражения между нашими предками, пока такие, как Сорим, по их мнению, сбегали в поля битвы и под страхом быть свирепо убитыми сдавали своих врагам. Сорим, может быть, и была бы интересна Чимину как человек, как чуткий и молчаливый собеседник, если бы всё его внимание в этот момент не было направлено лишь на Чон Чонгука, играющего в баскетбол на соседней площадке. Чимин смотрел только на него, и холодный ветер больше не казался таким уж холодным, а Сорим трудно было назвать просто незаметной. Её вообще будто не существовало рядом. Как и всех остальных, в принципе. Чимин испытывал исключительно эстетическое наслаждение, когда осматривал Чонгука. Его сильные бёдра, взъерошенные каштановые волосы, локонами падающие на лоб, смуглая и блестящая от пота кожа и даже перебинтованное колено доставляли столько удовольствия Паку, что в эту секунду он чувствовал себя настолько воодушевлённым и готов был немедленно запечатлеть эту радость на своём холсте, словно обезумев от вспыхнувших эмоций. Он дышит этим вдохновением вместо воздуха, упрекает себя за столь откровенный взгляд обожания и в мыслях сломя голову мчится к Чонгуку, чтобы хоть как-то остановить поток бурных чувств, которые разрывают напополам внутренние клетки и доводят до эйфории и бессилия даже сформулировать предложение. — Чимин, долго собираешься тут сидеть? — словно острым кинжалом, Намджун разрезает весь воображемый утопический мир, возникший у Пака в сознании за пару минут. — До конца урока. — Пошли поиграем, — предлагает Ким, который слишком неожиданно появился здесь и нарушил идиллию и тишину Чимина и Сорим, после чего мягко улыбнулся и кивнул на форму Чимина, мол, это не страшно, что он не в спортивной. Ким указал в сторону парней направления B, и Чимин, подумав, согласился, хотя до этого уже намеревался придумать правдоподобную отмазку. — Хэй, ребята. Можно с вами? — вдруг крикнул Ким. Чонгук от удивления чуть не выронил мяч, когда, повернувшись, увидел Намджуна и Чимина, закатывающего рукава белой рубашки и оголяющего руки, где красовались надутые вены. Он подошёл ближе к Чонгуку, ухмыляясь и стараясь выглядеть как можно увереннее, пристально всмотрелся в капли пота, стекающие по шее с линиями еле видимых сосудов, и вновь пришёл в себя, словно долгожданно приняв новую дозу наркотика после ломки. Чон не решался что-либо сказать под давлением столь заинтересованного взгляда, но потом вовсе стал демонстративно игнорироваться Чимином на протяжении всей игры.