шестнадцать плюс

Класс D-2 не был особо дружным. Единственное, что они регулярно делали совместно — сбегали с физкультуры и в самый подходящий момент сплочались против какой-нибудь замухрышки, не умеющей за себя постоять. Одной из таких малодушных учениц была Сорим — девушка с очень худыми коленями, которые немного угловато выглядывали из-под школьной юбки. Свои запястья она всегда прятала под рукавами длинных блузок. Они были в полном порядке, просто Сорим стеснялась выпирающих косточек. Было бы неправильно сказать, что эта худоба её как-то портила или уродовала. Сорим было невозможно представить в другом теле. Всё в ней было утончённо и гармонично. Она была нежной, воспитанной и послушной. Поэтому если одноклассники каждый день заставляли её мыть пол за других, она это беспрекословно делала, не жалуясь учителям или родителям. Сорим была настолько тихой и слабой, отчего в других назревало чувство, что даже если её будут избивать, она не произнесёт ни звука, молча сглотнув всю боль. В столовую она приносила с собой вкусные ланчи, которые так старательно готовила мать для своей любимой дочки, и Сорим с аппетитом всё съедала, нисколько не поправляясь. Кости её казались столь хрупкими и обессилевшими, как и она сама. Тень, наверное, была по сравнению с ней более заметной. Её в классе словно не существовало, и никто за неё не заступался, ни разу не вызвался помочь убраться после уроков и даже втайне от всех не передал всю ситуацию классному руководителю. Всем было слишком невыгодно это сделать, следуя типичному стадному инстинкту. — Только посмотрите, по кому грезит наша уборщица! — прокричала одна девушка и подняла над головой покрасневшей Сорим листок с рисунком. Все сбежались ко второй парте, пока Сорим, как захлебнувшаяся рыбка, в панике пыталась отобрать своё с бесслышными просьбами остановиться. Каждый лишь громко смеялся, что раздражало склонившегося над партой Чимина, хмурившегося от шума. — Ну и? Сколько ты там уже детей с ним нарожала? — А он сам-то знает? — Ой, не могу, ты такая дура тупая, Сорим. — А с Ди Кабрио ты там случаем не в паре? — Он на тебя не клюнет. Издёвки летели отовсюду, как рой голодных комаров. Сорим была словно загнанный в угол зверь, так что еле сдерживалась, чтобы не разреветься у всех на виду. — Сели по местам. Чего столпились? — учитель зашёл, но смешки ещё долгое время не утихали. Рисунок у Сорим забрали, и она целый урок сидела сама не своя и постоянно шмыгала носом, так и не заплакав. Решила, что сделает это дома, и пока ей остаётся лишь пережить отягощающее ощущение бесконечного стыда за свою невнимательность. Во время урока к Чимину на стол от неизвестного отправителя прилетела бумажка. Когда прозвенел звонок, все резко встали, собрали учебники, но из класса не вышли, словно дожидаясь чего-то великого и прожигая взглядом спину недвигающейся Сорим. Чимин подошёл к ней, и многие захохотали, начав переглядываться. Она чувствовала его присутствие сзади, но даже не шевельнулась, закрывая красное лицо волосами и уже потихоньку вытирая тощими пальцами наворачивающиеся слёзы. — Держи. Теперь это больше похоже на меня, — Пак подождал пару секунд, чтобы все замолчали, и отложил свой портрет, пусть даже не идеально, но с любовью нарисованный Сорим, в сторону, погладив её мягкие чёрные волосы. В его голосе ощущалась та заботливость и отчасти жалость, которых было достаточно, чтобы Сорим перестала считать себя абсолютно одинокой в стае диких волков, готовых хоть сейчас разорвать её по кусочкам. Когда один из одноклассников увидел, как красиво Пак Чимин дорисовал себя, то от удивления открыл рот, пока другие мчались смотреть тоже. Сорим так и не решилась ответить ему, а когда наконец-то набралась храбрости и повернулась, вся заплаканная и униженная, Чимин уже ушёл из класса.

***

Юнги внимательно вглядывался в ключи, что крутил между пальцев и задумчиво кусал губу. Джин сидел перед ним и молчал, словно оставляя Мину время всё обдумать и, может быть, наконец-то прийти в себя. — А если всё пройдёт так, как ты думаешь? — он неожиданно и резко разрушает загробную тишину в своей квартире, обустроенной самой дорогой мебелью в Корее. — Что ты имеешь в виду? — Юнги отвечает слабо, не хотя, и пожимает плечами. — Что твоя мать будет чувствовать, если узнает, что Джихён ей изменил? — Джин закидывает ногу на ногу, вновь пытаясь поймать взгляд Юнги. — Ты хотя бы задумывался об этом? — Нет, — честно и холодно говорит Юнги, небрежно засунув связку ключей в карман кожаной куртки. — Так ты сделаешь мне одолжение или нет? Мин надеется, что не зря целые сутки выискивал адрес Ким Сокджина у его одноклассников и что теперь рассказывает ему всю ситуацию тоже не зря. Сокджин определённо не знал, что о его связях теперь известно и Мин Юнги. И в дом он его пустил исключительно из-за того, что это друг Тэхёна. Ким даже предложил ему кофе и тепло улыбнулся, пока не услышал истинную причину визита. Его выражение лица тут же сменилось, он стал серьёзен и нахмурил брови, будто сняв маску дружелюбия и потеряв смысл дальше изображать фальшивое гостеприимство. Он не боялся расспросов, на которые всё равно бы не дал ответов. Не боялся даже того, что Юнги отныне начнёт его шантажировать тайной информацией и возможностью испортить репутацию примерного выпускника одной из самой богатой семьи. — Хорошо, — кротко сказал Ким, и Юнги, казалось, с облегчением выдохнул, только без особой радости в этом выдохе. Скорее, досада чувствовалась в воздухе, которым он дышал, и безысходность, изматывающая его организм, так крепко с ним связалась, ежесекундно преследуя каждый его шаг. Он прошептал «спасибо» и ушёл, оставив после себя не грусть и даже не запах Мальборо, а такую глубокую пустоту и холодную отчуждённость, будто никого в этой квартире и не было.

***

Все видео с прошлыми друзьями хранились у Чимина на флешке, которую он прятал в одно из самых сокровенных мест в своей комнате. Уезжая из Пусана, он был в шаге от того, чтобы разжать ладонь и выбросить записанные на камеру воспоминания в мусорный бак. Но так и не сделал этого. Потому что смелости не хватило, да и времени на раздумия уже не оставалось. Пак Чимин не привык жить прошлым, старательно держать его в себе, ощущать ностальгию, рассматривать старые фотографии и смеяться от древней шутки, что случайно вспомнил у себя в голове. Наверное, поэтому он хотел покончить с Минхёком и Канджуном, даже стёр их номера из телефона, но потом записал заново, выучив знакомые цифры наизусть. Он помнил даже то, сколько минут Канджун варит рамён и на каких частях тела у Минхёка есть татуировки. Он помнил то, что, казалось, не стоило помнить. И это убивало его. Так сильно опустошало. Потому что Чимин знал самого себя до отвращения, но теперь не понимал, почему всё шло не так, как раньше. Почему теперь он чувствует, как мир внутри перестраивается не по его воле, и Чимин не может совладать даже с собственной оболочкой, болезненно на это реагируя. Его кисти ощущали груз тяжёлых железных кандалов, что возвращали назад в те прекрасные моменты, где Паку было всего четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. И где длинные пусанские улицы виднелись из запылённого окна.

***

В детстве Чонгук не думал, что станет футболистом или будет после уроков ходить на тренировки, а не сидеть за компьютером, залипая в любимые игры, как и все его друзья-двоечники. Он даже был готов не делать домашние задания, как остальные, всегда заниматься ерундой, шляться за гаражами и стрелять сигареты у прохожих. Однажды отец увидел, как он ловко пинает пустую бутылку пепси и с гордостью отдал его в кружок по футболу, мол, встречайте будущего Роналду. Да, поначалу было лень и иногда даже хватало наглости пропускать тренировки, прячась дома у друзей и вновь развлекаясь в очередную приставку. Именно там Чонгук впервые пробовал пиво, которое сначала отчего-то вызвало у него тошноту, впервые курил сигареты, даже не задумываясь о футболе и об отце, который на самом деле с такой радостью говорил коллегам, что его сын — спортсмен. Он от счастья поменял обои в комнате Чонгука, чтобы будущие медали смотрелись красивее. И Чонгук всё видел и понимал. Он так умолял тренера не говорить родителям о его пропусках, когда что-то неизвестное вдарило ему в голову с космической силой, и он всерьёз занялся футболом. И дело было не в том, что ему не хотелось огорчать отца и рушить его надежды. Просто самому хотелось поменяться. Стать лучше, сильнее, умнее, чем все его друзья, в народе прозванные «отморозки». Обычные шалости во дворе с мусором привели его в то место, где он находится сейчас — на большом стадионе с кучей зрителей. Заинтересованные глаза смотрят со всех сторон, придают уверенность, и Чонгук твёрдо стоит на ногах, глубоко дыша и настраивая себя исключительно на победу. Его команда в очередной раз кричит: «Вперёд!» и обменивается взглядами с противником. Победа в его понимании не кубок и медаль, а, прежде всего, во время каждого матча напоминание себе о том, что лишь переосилив свои слабости, он смог оказаться здесь. Каждая игра — пусть даже неудачная — это его собственная победа. Чон верит, что отец был бы, действительно, горд за него. Он всегда бы болел за своего сына, всегда бы смотрел на него с трибун, как и сотни других людей. Отец обязательно бы считал своего сына главным чемпионом мира. «Это твоя победа, пап», — хрипло, сорванным голосом прошептал Чонгук, пока никто его не видел, и тёплые капли начали стучать по могиле отца, когда наконец-то его сын получил свой первый долгожданный кубок в четырнадцать лет.