шестнадцать плюс

Целыми днями Чонгук не мог увидеть Чимина. В некоторые минуты ему, правда, казалось, что его загнали в клетку и изолировали от общества. Потому что не было даже повода, чтобы заговорить с Паком. Но одновременно внутри таилось столь большое и необъяснимое желание находиться рядом с ним каждый день, не контролируя время. Вместо уроков Чонгук был готов часами молча смотреть на Чимина, ставшего одним из самых редких явлений в его жизни. На тренировки Чон ходил больше для той цели, чтобы отвлечься. После несчастного случая с Паком Чонгук долгое время не мог успокоиться и всё ещё переживал за его состояние. Иногда он вновь видел перед собой чужое побледневшее лицо, и осознание того, что Чимин пережил неимоверное истощение, стало для него чересчур очевидной и болезненной вещью в мире. Такой сильный с виду человек на самом деле оказался таким же, как все. Таким же сломленным и подавленным трудностями, пусть даже на кратчайший миг. Чонгук никак не может понять, почему в его крепком теле до сих пор остаётся ощущение какой-то мнимой слабости. И почему чем ближе он пытается быть к Чимину, тем сильнее он впивает ножи в своё тело. Чон не уверен, что кто-либо иной сможет настолько глубоко засесть у него в голове, кроме Чимина, напоминая о себе в очертаниях любого образа. Он даже не уверен, что вообще сможет кого-то принять. Несмотря на то, что многие учителя делали Паку замечания по поводу этого «металлического убожества» у него во рту и смотрели косо в первые дни, один из его рисунков всё же гордо отправили на городской конкурс. И Чимин изначально согласился участвовать лишь для того, чтобы от него отстали минимум на ближайший год. Но вечером, сидя за мольбертом, он, вдруг совершенно потерянный, понял, что не знает, с чего начать. Это сравнимо с тем, когда долгое время ты уверен, что у тебя достаточно денег, а потом, приходя в магазин, понимаешь, что на карточке осталось десять рублей. И Пак ощущал то же самое. Он будто черпал воду, но ладони вновь и вновь назло оказывались сухими. Тема «Палитра вдохновения» не казалась ему особо сложной. До этого момента. Так уж получилось, что Чимин много времени вовсе не рисовал, потому что впечатлительность его с каждым днём всё ослабевала и тускнела, а изображать на листе то, что ты ненавидишь, было немного не в его вкусе. Кисти и наборы красок, как ни странно, не вызывали в груди ни одной эмоции. Не было уже того дикого любопытства, присущего практически любому ребёнку или творческому человеку, не было восхищения чем-либо. Словно каждое событие его жизни воспринималось как нечто давно знакомое, изученное и не захватывающее сердце. Казалось, Чимин — глубоко мудрый старец, проживший на этой никчёмной Земле многие тысячелетия и давно объяснивший суть любого явления. Пак уже давно принял одиночество как абсолютную истину жизни, поэтому всё остальное подверг сомнению. Он возненавидел даже стихи, потому что они слишком были лживы и слишком возвышали любовь, которую Чимин считал самым обыкновенным и навечно изуродованным людьми чувством. Разве что-то из окружающего может его вдохновить? Разве пошлость, слабость и отчаяние, беспрестанно окружающие его, смогут вытворить что-то действительно красивое и непорочное на его бумаге? Чимин столь глубоко погрузился в раздумия, что нашёл там уютное место для своих ранящих мыслей. Среди них было так тепло и по-настоящему легко, потому что душевная боль не может быть изуродована чем-либо. Тогда, может, боль и является источником его вдохновения? Ведь оно кажется единственно искренним чувством, способным довести человека до внутреннего хаоса и безнадёжности, в хитрых сплетениях которых рождается искусство. По ночам он изредка гулял со своими знакомыми из тату-салона, и они даже предлагали ему вернуться, устав выслушивать расспросы о нём от многих посетителей. Он пожимал плечами и был польщён, отвечая, что обязательно над этим подумает. Они покупали ему алкоголь и давали курить всякие странные смеси. Чимину было достаточно даже пару затягов, как он тут же закатывал глаза и от чувства полного кайфа начинал улыбаться, закинув голову на спинку кресла. Перед глазами мерещились острова и разноцветные океаны, а звуки вокруг сливались в один единый неразборчивый шум, затмевающий мысли о боли, о счастье, вообще обо всём. Это ли свобода — быть полностью независимым как от материального, так и от духовного мира? В Сеуле Чимин потреблял лишь дважды, держа в кармане ещё одну дозу на следующий раз. Друзья из тату-салона продавали относительно недорого, а Чимин относительно давно был знаком со всей этой нелегальной дрянью, так что удачно маскировался под обычного прохожего, во время невольного рукопожатия принимающего что-то рассыпчатое в прозрачном пакетике. Бывало, пока в средней школе его одноклассники спали у себя дома или готовились по урокам, Чимин в одной лишь майке лежал без сознания на асфальте возле ночного клуба, никем не спасаемый, потому что никто трезвый там не ходил, а иной наркоман просто обчищал его бумажник и тут же испарялся, как самый настоящий волшебник Хогвартса. Далее такие случаи редели, и Чимин не получал передоза, не бился в предсмертных конвульсиях с пеной во рту и не блевал на самого себя, не имея сил подняться. Пак баловался этим, как и многие подростки, но никогда не доводил свой организм до ломки. В Сеуле клубы грязнее и развратнее, определенно. Тут продают даже то, о чём Чимин никогда слышал, и ему на каждом шагу пытаются настырно втирать то, как та или эта редкая хрень вставляет с одной капли. Он тусклым и оценивающим взглядом изучал такую смертоносную дичь как фентанил, ЛСД и героин, интригуя торговца и в итоге грубо отвечая: «Я даже не прикоснусь к такой хуйне», после чего диллер незаметно уходил без какой-либо прибыли. Однажды в одном из таких клубов он узнал знакомый силуэт. Джину пришлось всё рассказать. — Нихера, — выразил своё откровенное удивление Чимин в конце. — И кто ещё об этом знает? — Из нашей школы только ты и Юнги с Намджуном. — Зачем тебе это? У тебя ведь есть деньги. — Ради удовольствия, — сказал Ким так спокойно, и уголки его губ растянулись в довольной усмешке. Он бы рассказал целую тираду о том, как это приятно иметь власть, срывать свои эмоции и чувства на чужом теле или предоставлять это тело другому, такому же властолюбивому богачу. Ибо работниц Джина может себе позволить далеко не каждый мимо проходящий простолюдин, очаровавшийся аппетитными формами. В общем, в лексиконе Джина не существует таких слов, которые могли бы описать всё это незабываемое состояние, обеспечиваемое грязным делом и приносящее не столько денег, сколько кайфа, отчасти бесценного. — Как там Чонгук, кстати? — задал вопрос Ким, словно пытаясь перепрыгнуть на другую тему. — Не знаю. Почему ты спрашиваешь это у меня? — Чимин интонацией выделил последнее слово, вновь начав допивать уже шестую бутылку пива. — Тэхён рассказал мне, как он приехал к вам посреди ночи. В клубе становилось ужасно душно, вокруг воняло табаком, водкой и потными телами. Везде слышались охи и вздохи мужиков, вожделенно и томно наблюдающих за танцующими стриптизёршами и незаметно засовывающих руку себе под ширинку. По венам Чимина уже давно растекался горький алкоголь, голова кружилась и часто отдавала тупой болью, пока перед глазами со зрачками размера с Юпитер вырисовывались невообразимые яркие сюжеты, точнее, обычные галлюцинации, посещающие каждого накуренного торчка. Пак Чимин сегодня немного перебрал и немного, мягко говоря, перекурил, потому еле соображая и фокусируя взгляд совершенно не на тех предметах, он уже был готов спросить, откуда у Ким Сокджина появился брат-близнец. — Думаю, тебе на сегодня хватит, — Сокджин попытался медленно отобрать бутылку из рук, внутри которой уже почти ничего не осталось. Чимин не сопротивлялся и вообще не заметил, что пить уже больше ему нечего и, кажется, всё скоро полезет наружу. — Меня отец изобьёт, если узнает, — голос его уже хрипел, глаза смыкались и слегка закатывались расширенные зрачки. — Я сейчас откинусь. Откинется или нет — неизвестно, но проблюётся точно. Видно было, как его нехило шатает во все стороны, пока он просто сидит в кресле. — Блять, Чимин, что ты употреблял? Безответным и проигнорированным остался вопрос Джина, после чего он решил пойти на крайние меры и позвонить кому-нибудь. — Алло, Чонгук? — Джин плотнее подставил телефон к уху. — Прости, если я мешаю тебе, но тут Чимину снова плохо.

***

Taehyung: В девять вечера. У стоянки школы. 18:59

Юнги несколько раз перечитал это сообщение. Он не понимал, что нужно на данный момент чувствовать: то ли предвкушение перед долгожданной встречей, то ли огорчение и тревогу, которыми невидимо было наполнено чужое сообщение. На улице впервые за несколько дней пошёл дождь, и это угнетало ещё сильнее. Ещё сильнее Юнги боялся увидеть знакомое лицо и услышать что-то страшное из его уст. Под влиянием тяжёлой тоски и истощения собственными мыслями он стал болен от самого себя. А любовь к Тэхёну более не спасала его, но беспощадно пожирала изнутри, устав от многих лет заточений. Она рвалась наружу и разрывала его кожу. Она хотела жить и, отбирая воздух, неистово душила Юнги. Холодная дождевая вода стекала по куртке, по волосам и по пальцам, когда Мин ровно в девять уже ждал Кима у школы. Ночью здесь было так пусто и темно, что, казалось, вот оно — настоящее отображение состояния Юнги. Утро, толпа народу, изучение предметов и увеселительные мероприятия — на самом деле фальшь и обман, среди которых уже привык скрываться Юнги, привык мастерски уживаться с этим обманом, приспособляться к несуществующему созданному оптимистами миру, где добро всегда должно побеждать зло. — Привет, Тэхён, — прошептал он. Тот молчал, словно подбирая слова. Никогда в жизни Тэхён не был таким серьёзным и мрачным и просто стоял, опустив взгляд. — Тебе долго пришлось ждать, да? — промолвил Ким глубоким голосом после небольшой тишины и подошёл ближе. Уже два месяца прошло с тех пор, как он попал в больницу. И за это время ни звонка, ни сообщения, ни даже минутного диалога. На месте Юнги Тэхён уже давно бы сошёл с ума. — Я просто не знал, что должен делать дальше, — доносился дрожащий шёпот. — И если честно, я до сих пор не знаю. Мин молча достал сигарету, продолжая слушать звук утихающих капель, бьющихся об асфальт. Осторожно зажёг её. И вновь уставился куда-то себе под ноги. — Покажи руки, — сказал он коротко и спокойно. Ким в недоумении начал закатывать рукава чёрной насквозь промокшей толстовки, пока клубни дыма искажали вид впереди, перемешиваясь с влажным воздухом. На коже виднелись лишь старые и ещё не зажившие полосы. Юнги долго их осматривал и вскоре наконец-то открыл своё лицо из-под краёв большого капюшона, посмотрев на Тэхёна ясными глазами. — Ты со всем справишься, Тэхён. Я верю в тебя, — произнёс он то, в чём в какой-то момент тоже нуждался так же сильно. Медленно к горлу Кима подступали слёзы. Слёзы от того, что кто-то впервые понял, какую продолжительную борьбу внутри себя он ведёт, как сильно пытается её прекратить и как ужасно он боится в один день опустить руки, сдаться, понять, что выхода нет, что борьба эта вечна и бессмертна. Он боится в один день истратить все силы, боится, что нечаянно и неосознанно в порыве гнева сделает слишком глубокий надрез и дороги назад уже не будет. — Спасибо, Юнги, — всхлипывая, произнёс он, но слёзы его моментально смешались с дождём. — Никогда не причиняй себе боль. Иначе мне от этого станет ещё больнее, — Мин горько улыбнулся, как из последних усилий. Тэхён сквозь слёзы улыбнулся ему в ответ, но потом, будто о чём-то резко вспомнив, смущённо потупил голову. — Я сказал отцу, что ты мне нравишься. Когда до Мина дошло сказанное, он обомлел и замер, вмиг потеряв дар речи и вообще утратив все органы чувств. Не столь тема родителей удивила его, сколько само признание в чувствах Тэхёна. И Мин не знал, что говорить, а тупые вопросы ему задавать не хотелось. — Я просто считаю, что тебе следует об этом знать, — Тэхён, учуяв чужое смятение, был уверен, что всё оказалось не взаимно и слишком поспешно. — Чего ты погрустнел? — мягким тоном спросил Юнги, заметив, как Ким поник. — Я ведь тоже люблю тебя, Тэхён…