шестнадцать плюс

Пак глубоко затянулся и, выдыхая дым, хрипло проговорил: — Ничего себе. Этим вечером Тэхён пригласил Мина на ужин со своей семьёй. — Я ссыкую, — Юнги курил медленнее и спокойнее, ибо голова была забита совершенно другим. Моментами он даже забывал, что держит сигарету между пальцев. — Кстати, как там Чонгук? — ни с того ни с сего сказал он, и Чимин заметил, что спрашивать у него про Чонгука уже стало закономерностью. — Не знаю. Я не видел его со вчерашнего дня, — он замолчал на пару секунд. — А что? — Ничего, просто спросил. Мин сразу вспомнил, как Чон, весь встревоженный и раздраженный, выбежал из столовой и подошёл к нему. — Что ты ему сказал? — от злости он чуть не схватил Мина за воротник, а одно неловкое движение вызвало бы смертоносный ураган всех пульсирующих внутри Чонгука эмоций. — Кому? — Юнги не строил дурачка, но с виду это было очень даже схоже. — Блять, хватит тупить, — Чонгук, в принципе, редко матерился на друзей, потому проблема отныне казалась чересчур серьёзной и глобальной, а Чонгук, как вскипающий чайник, еле держал себя в руках и в любой момент был готов свернуть другу шею. — Чимину. Ты ему сказал что-то про меня? — Нет, — Юнги, додумавшись, ответил резко и уверенно, продолжая молча смотреть в разъярённые до красноты глаза, на деле окутанные странной безнадёжностью. Юнги уже попытался что-то спросить, но Чонгук ушёл, моментально скрывшись в толпе. — А почему ты не интересуешься, что с ним? — Юнги поднял на Чимина свой обычный нахмуренный взгляд, и тот слегка растерялся, задумавшись над ответом. — Как я помню, он всегда к тебе прибегал, если надо. Такой красноречивый и рассудительный Чимин в первый раз не мог подобрать слов. Он, действительно, не знал, что ответить и есть ли смысл вообще на это отвечать, если он сам уже ничего не понимает. Его внутри грызло не чувство совести и даже не стыд. Он сам себя грыз, загоняя в невидимую и непробиваемую тюрьму у себя в голове. Он добровольно надевал наручники, дабы не позволить себе совершить лишнее действие. Да даже если он бы всем сердцем грезил о ком-то, переживал за него, он бы просто не совершил желаемого, потому что цепи мешали, удерживали и до крови раздирали его мягкую кожу. Слова о том, что «всё должно происходить в рамках дозволенного» понимались им несколько иначе — «абсолютно всё имеет свои рамки, за которые запрещено выходить, если не хочешь оступиться». И Пак боялся, что оступится или покажется слабым. Почему он удивлялся Сорим? Потому что она не стеснялась быть слабой. Почему он ценил Намджуна? Потому что Намджун не стеснялся хотя бы изредка показывать свою тупость. Почему Тэхён и Юнги были прекрасными людьми в его глазах? Потому что они были такими, какие они есть, и не смущались этого. Отчего же тогда Чимин со всеми своими мнимыми ограничениями, нравами и жизненными истинами, может, и считал себя правильным человеком, но никак не мог даже допустить мысль, что он лучше других?

***

Сорим лишь недавно начала чувствовать себя обычной ученицей. По крайней мере, она больше не мыла полы каждый день и всё меньше слышала оскорбления в свою сторону. Всему этому способствовала дружба с Ким Намджуном — самым умным выпускником С-направления. К тому же, за неё нередко мог заступиться и Пак, лицом хоть и приятный, но характером не особо доброжелательный. Он всё так же стабильно ни с кем, кроме Сорим, не разговаривал, и вообще ко всем своим ровесникам продолжал относиться снисходительно. Сорим была лишь маленьким исключением, и то потихоньку он сближал её с Намджуном. Получалось это у него неплохо, потому что уже через неделю они общались, как заядлые друзья, а Ким провожал её до перекрёстка, покупал ей её любимое ванильное мороженое, а когда холодало — горячий шоколад из местной кофейни. Они прекрасно находили общие темы. Ким даже удивился, что с ней на самом деле было так увлекательно беседовать. Он часто засматривался на белоснежные и худые запястья, внутри ощущая постепенное нарастание чего-то лёгкого и нежного, как взбитые сливки поверх мороженого Сорим. Она украдкой смотрела на то, как он болтает с друзьями, и вмиг отворачивалась, чтобы он случаем не заметил её любопытных влюблённых глаз. Пак Чимин часто виделся с Юнги, который не мог успокоиться от мысли, что вскоре будет сидеть с директором своей школы за одним столом и представляться как парень его сына. «Просто дурдом…», — размышлял он, анализируя всю ситуацию. В его семье, правда, дурдом был точно налицо, так как мать всё-таки вытащила из Джихёна чистосердечное. Он извинился, но она в порыве ярости от услышанного, не раздумывая, поставила ему ультиматум: либо она, либо его жена, которая уже несколько лет считалась таковой лишь документально. Он, конечно, ничего не ответил, и на неё уже постепенно начало приходить прозрение, что ей никогда не жить так, как она воображает это в своей голове. И дело уже было даже не в каком-то поцелуе, а в чём-то более масштабном. В их совместном будущем. Но несмотря на это, всё как-то медленно, своим естественным ходом успокаивалось, нормализовалось, вставало на свои места. И только Чонгук с Чимином метались, как дикие, бешеные звери, попавшие в ловушку. Они ходили по кругу, искали какой-то несуществующий выход и оттого страдали в самой глубокой части своего сознания. Страдали в абсолютном и безмолвном одиночестве. И если другие убивали себя из дула пистолета, то Чимин и Чонгук убивали себя временем. Они отдалялись друг от друга, совершая самое изощрённое убийство — убийство своих собственных чувств. Нарастающих, цветущих и животрепещущих чувств. По кусочкам разрывая каждое их проявление, они изнутри задыхались переизбытком этих частей, что острыми концами распарывали грудь. Чонгук с завистью смотрел на прошлое, где не было человека по имени Пак Чимин, где не было случайных встреч, томных взглядов и до костей раздирающего желания сблизиться с ним. Так хотелось бы уже проснуться, но всё, что происходило с ним, не было сном. Каково это: выпивать вечерами в барах и тренироваться до потери пульса, а потом вот так взять и сломаться, начать думать не о привычных вещах, не о себе, а прежде всего о другом человеке? Нормально ли было для Чонгука не решать домашние задания, а гадать, не попал ли Чимин в беду и не употребил ли случайно нечто смертельное? И то горькое смирение с тем, что весь мир вокруг на самом деле — хрусталь, в любой миг способный разбиться без твоего ведома, уничтожало любую надежду на его восстановление. Чон не мог управлять своими мыслями, он не мог даже отвлечься на что-то, и ему перестало принадлежать всё, что до этого, казалось, было в его власти. Он потерял себя. Потерял себя до самой последней частицы в сладких мечтах о Чимине. Сны с ним больше не заставляли Чонгука ждать своего продолжения, но заставляли его каждый раз в страхе засыпать глубокой ночью. Хоть в душе Чонгука распускались бутоны ароматных цветов, он не мог из-за них дышать. Когда Чимин вспоминал, с какой лёгкостью провожал людей из своей жизни, он думал, что и в этот раз со временем станет легче. Легче от того, что, оставшись один, он найдёт ту самую возможность всё вернуть, как было. Но неосознанно на дне его измучившегося разума назревала самая крупная за его жизнь внутренняя война, где Чимин одновременно и нападал, и отбивался. Он самостоятельно признавал себя душевнобольным и посылал этот мир к хренам, когда все причины его нынешнего состояния сводились к одному единственному имени. И если у каждого чувства есть свой предел, то у Чонгука он напрочь отсутствовал. Потому что спустя пару недель он был обессилен настолько, что ненавидел себя даже за то, что до сих помнит, кто такой Пак Чимин.

***

Луна сегодня светила ярко. В принципе, ей больше ничего не оставалось. Дни становились короче и холоднее, приближение чего-то мрачного и безжизненного отчётливо ощущалось в воздухе, чем-то тяжёлым оседая на груди. Оно ходило по пятам и словно следило за Чимином из любого угла, без приглашения врывалось в его сны и всякий раз оставляло на теле невидимые порезы, без конца возвращая в размытые и болезненные воспоминания. — Привет. Чонгук, одиноко пинающий мяч на стадионе и хлюпающий носом от холода, вдруг услышал знакомый голос. — Что ты тут делаешь? — взволнованно пробормотал он со сбитым дыханием, пытаясь разглядеть тёмную фигуру на трибунах в свете блеклых прожекторов. — Относил рисунок учителю. Теперь я в финале, — Чимин медленно спускался по лестнице, словно специально растягивая момент и смакуя во рту вкус жаркого и взбудораживающего напряжения, вызванного быстрым сокращением расстояния между ними. — Почему ты один здесь? — После тренировки все пошли на вечеринку Соён, — уставшим тоном еле из себя выдавил Чон, понимая, что план его по избежанию общения с Чимином вдребезги развалился и теперь уродливыми руинами валяется у него под ногами. — Почему ты не пошёл? — Пак подходит всё ближе, но всё более осторожным и неуверенным шагом, будто сам уже не выдерживает и невольно задумывается о том, сможет ли вообще отныне посмотреть на Чонгука тем же равнодушным взглядом, каким раньше. — Не хочу. — Ты не отвечаешь на мои сообщения, — сказал он почти что с явной обидой. — Ты на мои тоже когда-то не отвечал, — Чон не осмеливался смотреть на Пака, когда тот был уже в метре от него и когда сердце начало качать кровь в таком бешеном темпе, будто через секунду сосуды его взорвутся, разорвав Чонгука на мелкие части по всему полю. — Сыграем? Пак замёрз и хотел согреться. А ещё он ужасно соскучился по Чонгуку, обледенел от того, что так давно с ним не разговаривал, и не мог уйти, даже если бы тот его попросил. — Ты хотя бы умеешь? — Да. Спорим, я играю лучше тебя? — улыбнулся Чимин, говоря с Чоном ласковым голосом, слегка очарованно и восхищённо смотря на него снизу и минуя взглядом их небольшую разницу в росте. Чонгук лишь чуть отвлёкся, как Чимин выхватил у него мяч и, смеясь, как малое дитё, с наигранным восторогом победителя добежал до ворот. Чонгук догнал его и запросто отобрал мяч, начав смеяться от чувства внезапного облегчения и бепричинной радости. Он был рад тому, что Пак, не сдаваясь, мчался за ним и что выглядело всё это со стороны очень смешно и нелепо. Он рад был слышать его смех, видеть его искренние, горящие глаза, в которых не против сгореть заживо только ради того, чтобы навсегда слиться, воссоединиться со светом, что исходит от них. Был рад тому, что, кажется, в этот самый момент видит истинного Пак Чимина, и сильнее прежнего ощущает в себе ту любовь, которой хватило бы им двоим с головою. Они долго бегали, устраивая выдуманные соревнования и настырно требуя поддержки от воображаемых фанатов, кричащих их имена, беспрестанно смеялись и жадно глотали воздух, не замечая ничего вокруг, наплевав на усталость в ногах и позволив себе хотя бы сейчас быть честными друг с другом, растворяясь в своих глубоких чувствах бесстыдно и безвозвратно. Когда Чимин резко упал на траву, схватившись за ногу, Чон не медля подбежал к нему. — Что случилось? — испуганным взором он начал осматривать Пака. — Схватило колено, — быстро дыша, ответил он и продолжал лежать, чуть расслабившись. — Всё нормально, ты чего? Он начал устало улыбаться, потому что Чонгук так сильно запереживал, что даже покраснел, замерев без понятия, что делать. — Так не болит? — Чон коснулся согнутого колена и слегка нажал на него большим пальцем. — Нет, — отвечал Пак, ощущая себя на приёме неуверенного в себе врача. — Ты меня испугал, — выдохнул он и немного успокоился, отведя взгляд куда-то в сторону. Наступила тишина. Чимин смотрел на него, громко вздыхал от нехватки кислорода, и кожа его покрывалась мурашками только от того, что Чонгук просто находился рядом. Он просто существовал на этой земле. Одно осознание такой простой вещи медленно заставляло Чимина благодарно улыбаться сквозь слёзы счастья. Рука Чонгука скользнула по чужому бедру, он нервно сглотнул слюну, повысив температуру тела и внутреннюю храбрость, в последнее время засевшую где-то глубоко в неизвестном тайнике. За всю жизнь он не умолял себя набраться решимости так, как сейчас. Зная, что поступает опрометчиво и идёт на поводу своих нестерпимых желаний, он вовсе не собирался себя останавливать. Чонгук и не думал, что у него это получится, когда Чимин так близко, а влечение настолько колоссальное и неконтролируемое, что забирает воздух, и оба парня начинают чаще дышать, никак не доходя до чувства насыщения. Чонгук не может держать себя, потому что ему всегда так категорически мало Пак Чимина, и вместе с тем всегда так жизненно необходимо. Когда наркотик один раз пройдёт по твоим венам, то ты захочешь ещё, не имея возможности прекратить. И Чимин прямо сейчас хуже самого тяжёлого наркотика проходит по венам, ведущим прямо в сердце, беспощадно искалеченное. Любовь Чонгука оказалась сильнее его самого, и, не видя иного выхода, кроме как поддаться ей, он плавно проводит по чужим бёдрам, слабо сжимает, подбираясь ближе к поясу. Только теперь Чимин смотрит ему в глаза и лежит, не двигаясь и не сопротивляясь, будто боясь отпугнуть. Он следит за каждым движением, ощущает, как приятны на самом деле касания Чонгука и как сильно он на самом деле нуждается в них. Чимин пребывает в таком состоянии, словно в голове взрываются миллионы нейронов, и кровоизлияние уже давит на зрительные окончания. Он и рад бы сейчас ослепнуть, потому что если внимательнее посмотрит в чужие глаза, наполненные теплотой и отчаянием, то, наверное, захочет изрезать кожу. — Смелее, Чонгук. Пак, краснея от возбуждения и прикусывая пухлые губы, обхватывает запястье Чонгука и заставляет его сжимать бёдра крепче, слегка раздвигая колени. — Я хочу ещё, — голос его пропадает, томно хрипит, и шёпот тихо и глубоко проникает под самое основание костей. Чон устраивается между его ног, тянется к приоткрытым губам, словно сейчас это единственное его желание перед смертью. Словно там, в этом опьяняющем желании наконец-то поцеловать Чимина, запрятан исцеляющий эликсир от мучений одновременно с последующей неизбежной гибелью. Чимин подаётся вперед, тянет Чона на себя и плавно, сквозь лёгкую и мимолётную улыбку, целует его, не дав сделать вдох. Чонгук чувствует языком маленький металлический шарик, и много-много раз его сердце начинает биться в унисон с чужим, будто оба они живут в одном теле, окутаны одними эмоциями и соединены воедино друг с другом какой-то кармической связью. Чонгук и Чимин предельно осторожно и нежно обнимаются, остерегаясь внезапно оборвать этот момент, растворить возможную иллюзию, которая в очередной раз является такой реальной и правдоподобной и в которой они в очередной раз находятся вместе. Казалось, будто Чимин и Чонгук так долго и невольно тянулись друг к другу, так долго искали всевозможные пути, упорно сопротивлялись невыносимому притяжению только для того, чтобы потом вдребезги разбиться друг о друга. Насмерть. Без шанса на выживание.