шестнадцать плюс

Чонгук уныло смотрел в пол, покрытый серым кафелем, словно провалившись в свои раздумья, как в бездну. Когда подошли Чимин и Юнги, в нём что-то сделало тёплый вздох, и если кто-нибудь увидел бы его сейчас со стороны, то подумал бы, что, наверное, он вспомнил нечто приятное и хорошее. Но он всего лишь взглянул на Чимина. Вокруг начали что-то говорить, но Чонгук так закрылся в себе, закрыл себя от света автомобильных фар, от вида крови, от запаха больницы и чёрного мраморного памятника, где несколько месяцев мать хоронила и свои слёзы. Как бы его не пытались вернуть в чувство, Чонгук продолжал отчаянно сбегать от увядших букетов и запачканных в земле пальцев, медленно касающихся выгравированных букв. И если можно было бы вернуть свой тринадцатый День Рождения, если бы можно было хотя бы на секунду вернуть то время, когда Чон смотрел, как красиво тлеют сырые дрова, если бы та тишина лесной природы могла бы повториться хотя бы ненадолго, хотя бы чуть-чуть, то Чонгук непременно поцеловал бы своего отца и обнял настолько сильно, насколько могли это сделать его руки. Потому что Чону до тошноты надоело, что чем дороже становится человек, тем дальше он уходит и тем отчётливее чувствуется этот запах мучительного, непосильного, но неизбежного расставания. Он видит, как ребята вокруг протягивают ему подарки, а он молча принимает их и улыбается натянуто, по привычке, даже сам этого не замечая. — Чонгук, ты должен отпустить то, что произошло когда-то с твоим отцом, — Тэхён заметил, как неестественно Чон изображает радость, и положил руку на его плечо. — Разве сейчас нет поводов, чтобы радоваться жизни? Чонгук сразу посмотрел на Чимина. Пака до дрожи испугала та опустошённость и боль, подчёркивающие чужой мрачный взгляд. Оказывается, бывает и так, что в глазах, когда-то влюблённых, наполненных светом расклённого солнца, может виднеться столь глубокий и чёрный омут страданий, что даже самому сильному человеку не хватит сил, чтобы вынырнуть. Чимина душит это мерзкое и холодное отчаяние, что хочется упасть перед Чоном на колени и попросить его остановиться, сжалиться. — Это тебе, — Чимин подошёл ближе, вручая последний на сегодня подарок, и где-то невидимыми звуковыми волнами раздаётся: «Всё хорошо. Я рядом». — Спасибо, Чимин, — Чонгук замолчал и секунды три безотрывочно глядел на чужие губы, как под гипнозом, слабо сжимая чужую руку. Не дожидаясь, когда Пак отойдёт, он потянул его к себе и поцеловал. Горячо и с благодарностью. Входя в эйфорию от одного лишь мимолётного соприкасания губ и ощущения любимого пирсинга, он целовал его при всех и при всех неосознанно проявлял свою самую большую слабость, способную обессилить его даже перед бесконечными сопротивлениями своему прошлому. Эта слабость тает в его объятиях, будто исчезая, и он прижимается плотнее, так страшась не удержать и невольно отпустить. Он долгое время впитывал, хранил за семью замками самые добрые и искренние чувства, отныне каждый день отдавая их Чимину по крупинкам, бескорыстно и безвозвратно. Потому каждый его поцелуй был наполнен смыслом, наполнен той недосказанностью и детской мечтой о великой любви. Чимин коснулся его щеки трясущейся ладонью, оставляя на ней еле заметную пробуждающую свежесть и смысл жить дальше. Чуть видимая ниточка слюны с отдаляющихся губ, и вот снова наступает продолжение того неловкого и долгого молчания между всеми. Одни смотрят с улыбкой, другие — с удивлением, и только Чонгук смотрит сквозь еле заметные слёзы, потому что воспоминания вскоре убьют в нём последние причины, чтобы радоваться в этот день. — Что это было? — задаёт Хосок отчасти риторический вопрос и нахмуривает брови от недоумения. — Любовь, — мечтательным тоном отвечает Тэхён, делая вид, будто сказал самую прекрасную и важную вещь на данный момент, ведь увидеть, как твой друг наконец-то счастлив — возможно, лучшее, что сегодня могло случиться. — Так вот откуда это, — Юнги бросил взгляд на чужую шею начал смеяться, поднеся кулак к губам и умиляясь этой паре даже больше, чем каждый из присутствующих мог себе представить. — Просто он целует меня везде, где можно, — Чимин не оправдывался, а, скорее, похвастался перед другими. — Это так не похоже на нашего Чонгука, — Намджун выглядел, как старый многодетный отец, говорящий тост на свадьбе своих любимых детей с толикой гордости и грусти от того, что вот они, оказывается, вовсе уже не маленькие и пора сквозь силы отпустить их во взрослую и жестокую жизнь. — Боже, что за драма, — вздохнул Чонгук. Сам он только недавно производил вид жертвы, которую хотелось приласкать и защитить от монстров, но, остерегаясь показаться чересчур чувствительным и ранимым, он теперь смело обнял за талию Чимина. И если прямо сейчас коснётся его кто-то другой, то Чон сразу начнёт огрызаться, как пёс, охраняющий свою будку, со словами: «Он мой!». Смотрелось это забавно, весело и легко, что даже печальные эпизоды жизни перестали мелькать в воздухе, как траурные ленты, уже несколько лет обвязывающие любой предмет в тот день, когда, наоборот, нужно было веселиться и хорошо проводить время. — Давайте съездим на природу, — Ким крикнул звонко и с энтузиазмом жестикулировал руками. — Последние тёплые деньки осени всё-таки. — Давайте, — согласился Чонгук, даже не раздумывая. И пусть очередное обжигающее пламя настигнет его, доводя до влажных век и внутренних разрушительных пожаров, однако, теперь всё будет иначе. Теперь рядом будет Пак Чимин, ради которого сгореть в мучительных воспоминаниях кажется наипростейшим подвигом. Чонгук готов дотла там разложиться, заживо ощущать неистовый жар, готов даже добровольно коснуться огня, чтобы в итоге сжечь что-то изувеченное, тяжёлое и массивное, мешающее дальше жить, дальше двигаться и мечтать. Джин, Юнги и Намджун сели в одну машину. Вскоре прохладный ветер начал врываться в салон, и Мин прикрыл окно, не сразу разобравшись, как этот механизм работает. — Как у тебя дела в семье? — еле слышно спросил Сокджин, смотря куда-то в противоположную сторону, а потом всё-таки оглянулся, ожидая ответа. Было это слишком неожиданно и внезапно, и переход от темы об алкоголе и прочих развлечениях, которые они этим вечером ждали, до темы о семье Юнги был практически секундным, будто так долго этот вопрос таился вокруг и пеленой нависал над головами, что каждый уже был готов к его обсуждению. Намджун обо всём догадывался и молчал, потому что никакие детали, никакие обстоятельства его не интересовали, словно он уже давно находился в курсе дел, в уме формулируя свои собственные, но достоверные догадки и выводы после каждого его разговора с Юнги. — Джихён и мать в ссоре, но вчера он снова приезжал к нам. — Ну и? — нетерпеливо выдал Джин, изначально надеясь на продолжение чужого рассказа. — Это не так важно, — равнодушно Мин отвернулся, всем своим видом показывая, что тема эта для него личная и больная. — Юн (только Намджун его так почему-то называл), ты можешь нам доверять. Мы, правда, волнуемся за тебя, — Ким крепко держал руль и с сочувствием глядел в поникшее отражение Мина на переднем зеркале. — Он сказал, что подумает насчёт развода, — он недовольно нахмурился и, будто ёж, вновь выпустил свои колючие иголки, не видя иной защиты и просто-напросто не умея защищаться по-другому, кроме проявления злости. — Теперь отстанете от меня? — Так и быть. Пару минут они не разговаривали, пока в другой машине вовсю играла музыка и разлетался истеричный смех. Чонгук, Хосок и Тэхён только что рассказали Чимину, как однажды в детстве у Чонгука сел телефон, и он положил его на свет, пытаясь «зарядить энергией солнца», старательно доказывая своим друзьям, что это реально работает и что вообще сам великий Ньютон — его дед по десятому колену. — Ну, что. Выпьем за приближающиеся экзамены! — торжественно произнёс Хосок, поднимая бутылку дорогого шампанского, привезённого Тэхёном, и остальные в ответ потянулись друг к другу стаканчиками. — Чимина это не касается, — сказал Хосок, уже поднося свой любимый напиток к губам. — С кем ты будешь общаться в следующем году? — Юнги вопросительно посмотрел на Чимина таким взглядом, каким всегда смотрит на странные, но интересующие его вещи. — С нами. Что за тупой вопрос? — Чонгук понял, что Мин имел в виду, но решил не заострять на этом внимание, приобняв Пака за плечи и многозначительно кивнув другим. — Вот именно, — Тэхён коснулся своим стаканом стакана Чимина и бодро улыбнулся, пытаясь снять прозрачно нависшую вокруг грусть. — Теперь ты наш друг, мы тебя не бросим! У Чимина уголки губ потянулись вверх, и наступило чувство какой-то необъяснимой радости и облегчения, будто он бесконечно бродил в лесу и теперь наконец нашёл тёплую хижину или страдал от ночных кошмаров, в итоге проснувшись. В общем, это было нечто неописуемое, неизведанное и незнакомое. Когда-то давно он испытал похожее в Пусане, но сейчас это настигло его уже с двойной силой. И содрогались в его теле даже самые тонкие кровеносные капилляры. Чимин обо всём рассказал Чонгуку. Вообще, он впервые кому-то так открыто говорил о своей жизни, о её счастливых моментах, о грустных. Он говорил даже о том, о чём вовсе не хотел говорить, просто оно само собой сливалось в предложения и вылетало из его уст, чуть окутанных привкусом алкоголя и сигареты, которую он выкурил несколько минут назад. Перед этим он безостановочно говорил о прошлой школе, о своей семье и о том, как волнительно и страшно было переезжать в Сеул, хотя с виду казалось, что ему было абсолютно плевать. Он рассказал о том, как проколол свой язык, почему начал рисовать, какие книги он перечитал и когда впервые к нему пришло осознание того, что именно равнодушие должно было иметь главное место в его жизни. Да, оно заставляло его терять действительно хороших людей, отталкивало их, но оно и спасало тогда, когда эмоции были столь уязвимой точкой, способной сделать из Пака чистую марионетку, стоит лишь вовремя потянуть за неё. Чимин признался, что уже в детстве привык плакать молча. Сначала в подушку, а потом и вовсе разучился, пока слёзы не начали омывать его тело изнутри. Они вместе с Чонгуком открыли подарок, где лежала футболка, точно как у Чимина, и рисунок, где они оба стоят на холме, смотря на ночное небо. Пак начал его уже давно, но сегодня в спешке пришлось закончить, узнав о столь неожиданной новости. — На конкурс мне сказали нарисовать то, что вдохновляет меня, — Чимин переплёл их пальцы, и Чонгук ласково взглянул, чуть смущаясь. — Я нарисовал тогда звёзды и человека, что наслаждался их видом. Им был ты, Чонгук, — он приложил указательный палец к губам. — Правда, для всех это секрет. Чонгук же слушал. Ему в голову даже посторонняя мысль в этот момент не приходила. Чон не думал перебивать Пака или хотя бы на секунду перестать слушать его рассказ, вылавливая из каждого слова скрытый смысл, обдумывая каждое предложение, представляя чужую жизнь даже ярче, чем собственную, и поглаживая чёрные пряди, спутанные ветром. Все уже практически выпили свою долю шампанского, кроме сидящих за рулём Тэхёна и Намджуна, весь вечер аристократично попивающих персиковый сок и завидно, вожделенно смотря на надпись «Моэт и Шандон». — Между тобой и Минхёком что-то было? — вдруг взволнованно и боязливо спросил Чонгук, словно маленький ребёнок спрашивает о чём-то неприличном у родителей. — Зачем ты это начинаешь? — Чимин уютно устроился в объятиях Чонгука, согреваясь его тёплой кофтой. — Это важно? — Если не хочешь, можешь не отвечать, — Чонгук хоть и старался успокоиться, но ладони всё ещё нервно дрожали и, кажется, он только что во всей красе познал обжигающее и горькое чувство ревности. — А между тобой и Суджи ведь что-то было, да? — Даже если было, это было от скуки. — А вот у меня с Минхёком ничего не было, — сказал Чимин, слегка сконфузившись от ответа Чонгука и разочаровавшись в этом ответе. — Потому что я не сплю с людьми просто так. — У меня никогда не было парня. Поэтому можешь считать, что ты у меня первый, — Чон ловко решил закрыть тему о девушках, потому что, если честно, пальцев на его теле не хватило бы, чтобы их пересчитать. Он обнял Чимина крепче и заулыбался, целуя его за ухо, носом касаясь длинной серёжки, и никак не мог не радоваться тому, что предположение его оказалось ложным. — Так ты ещё девственник в этом плане? — усмехнулся Пак, вытягивая шею навстречу неторопливым поцелуям. — Конечно. Они сидели долго и смогли оторваться друг от друга только тогда, когда Намджун подошёл, держа за локоть поддатого Юнги с выпитой бутылкой, и сказал, что им уже пора уезжать, так как темнеет. Чонгук и Чимин успели запечатлеть закат, став за этот вечер чуть ближе и роднее.