Хочу

Эд ненавидит кофе. Терпеть не может просто, но всё равно пьёт горячий напиток большими глотками, стараясь не морщиться. Он всю ночь проторчал за компом и теперь идти куда-то казалось пыткой. Особенно, если это «куда-то» — новая школа. Из прошлой его выперли за внешний вид, а в этой заверили, что проблем с этим не будет. Ну что же, посмотрим. Выграновский усмехается, оставляя кружку в раковине, заодно приходя к решению, что если внешний вид неважен, то вполне можно натянуть облегающие штаны, которые идеально подходят к рубашке. Они, правда, с трудом налазят, но это всё лишь мелочи. — Заебись, — хмыкает парень, мимоходом глядя на себя в зеркало. — Тёлки кипятком ссать будут.

***

На улице пиздец холодно, и парень успевает сто раз пожалеть о том, что напялил эти штаны, потому что они, сука, чуть ли к коже не примерзают. Хорошо, что до этой школы не так далеко, как до прошлой. Хоть что-то хорошее. Однако, едва переступив порог, Эд сразу понимает — это место — полный ад. Его сразу чуть ли не сбивают с ног младшеклассники, а потом в спину впечатывается теннисный мячик. Каждое действие сопровождается пробирающим до костного мозга ором. Дети кричат друг на друга — учителя кричат в ответ на детей. Выграновский думает, что у них по району не так опасно ходить, как по коридорам в этой школе. Звенит звонок, все начинают медленно расползаться по классам, а он всё ещё не может найти кабинет, в котором у него будет урок. В конце коридора стоит пара учителей, что-то обсуждая между собой. Один из них — мужчина в белой рубашке с чёрным галстуком, в очках и с журналом в руках. Мило. А ещё у него очень порнушная внешность. И Эд точно бы его трахнул, если бы они пересеклись в каком-нибудь клубе. Он хочет развернуться, чтобы пойти в обратную сторону, потому что здесь его кабинета точно нет, но тормозит, думая о том, что, возможно, стоит спросить у этих учителей. Точнее, у этого сексуального брюнета. Идея отпадает сама собой, когда на парня по коридору несётся стайка третьеклашек. — Эй, малой. — Эд тормозит какого-то пацана, цепляясь пальцами за воротник. Тот тихо вскрикивает, замирая на месте. Выграновский довольно хмыкает и открывает рот, чтоб спросить про класс, но мозг подбрасывает совсем другие вопросы. — Подгони инфу. Чё это за препод в очках, в конце коридора стоит? Он совсем не хотел этого спрашивать. Нахуя это ему? Мальчишка, не до конца осознав, что происходит, смотрит куда-то на своих друзей, которые стоят чуть подальше от них. Парень несильно встряхивает его, полностью обращая внимание на себя. — Ну? — Это Арсений Сергеевич, учитель русского и литры. Отпусти, я на урок опаздываю, — на одном дыхании выпаливает младшеклассник, и Эд разжимает пальцы, отпуская чужой воротник, сдерживаясь, чтобы не дать пинка под зад. Малой уносится дальше по коридору, а парень вдруг чувствует на себе внимательный взгляд. Медленно оборачивается назад, суя руки в карманы и растягивая губы в ухмылке. Учитель смотрит на него с прищуром, а его пальцы слишком сильно сжимают классный журнал. Ну что, Арсений Сергеевич, сыграем?

***

Когда оказывается, что вот этот самый препод в очках его классрук, становится ещё веселей. Эд думает, что трахнуть этого смазливого брюнета — как два пальца об асфальт. Но нихрена. Нихренашеньки. Не-а. Арсений Сергеевич морщится на каждую пошлую шутку, выгоняет из класса, грозится вызвать родителей в школу. А Выграновский дрочит на него каждый вечер, со всей дури вцепляясь в стол. Его буквально потряхивает, когда он думает о том, как учитель стонет под ним; как жмурится, закусывая губу; как переходит на скулеж от сильных толчков; как затыкает свой блядский рот ладонью, чтоб их никто не услышал. Выграновский сдохнуть готов, когда кончает, думая о том, как Арсений Сергеевич прячет лицо на его плече и шепчет: «Пожалуйста, Эд, пожалуйста.» Теперь уже становится не смешно. Ни капли не смешно. Особенно после того, как у него не встаёт на Ленку, девчонку из его подъезда. Эд злится, даже шутить на уроках перестаёт. Учитель несколько раз обеспокоенно смотрит на него, а спустя пару дней все-таки оставляет после уроков. — Что-то случилось? — интересуется Арсений Сергеевич, опираясь о стол. Ага, у меня встает только на Вас. Охуенно, правда? — Какого хуя Вас это интересует? — раздражённо фыркает Выграновский, на что Попов морщится, ослабляя узел галстука. Парень смотрит, шумно сглатывает и закидывает ногу на ногу, наблюдая за каждым движением. Пиздец. — Я твой учитель, — спокойно отвечает мужчина. Эд закатывает глаза, поднимаясь из-за парты и надевая рюкзак на одно плечо. Арсений Сергеевич поднимается тоже, поправляет очки, готовясь что-нибудь сказать, но у Выграновского в голове что-то щёлкает. Смотрит сначала на глаза, обводит взглядом нос, не решается взглянуть на губы. Сжимает зубы, сглатывает. Решается. Тушите свет, закрывайте занавес, лучшего проёба вы уже не увидите. Парень делает пару быстрых шагов вперёд, тянет учителя за галстук к себе, выдыхает в губы: «Вы, блять, случились», и целует. Уверенно. Напористо. Убивающе. Зачемзачемзачем? Вжимается своими губами в чужие, горячие. Арсений Сергеевич застывает, глупо моргая. Очки съезжают куда-то на середину переносицы. Эд отстраняется буквально через несколько секунд, проводит большим пальцем по губам учителя, матерясь про себя. — До свидания, Арсений Сергеевич. Учитель всё так же не двигается, а парень спешит поскорее уйти. Ты проебался, Выграновский. Охуеть, как проебался. Он закуривает, стоя возле своего подъезда. Пальцы с сигаретой подрагивают, дым клубами бьёт по стенкам лёгких, и Эд откидывает голову назад, упираясь затылком в шершавую стенку дома. Парень не любит сдаваться. Ненавидит быть первым. Терпеть не может всю эту бессмысленную хуету. И всё-таки совершил эту глупость, браво! Выграновский поворачивает голову. На двери маркером в углу написано: «Сигарета за сигаретой — так проходят зима и лето. Так проходят зима и осень, я курить бросил, но тебя никогда не брошу». Выграновский думает — с Поповым он лишь заработает себе рак лёгких. Мандраж постепенно начинает спадать только после второй сигареты. В конце концов, ну поцеловал и поцеловал, с кем не бывает. Какая разница вообще? Не трахнул же, право слово. В школу на следующий день Эд не идёт, как и во все последующие дни. Один братан оформляет ему больничный, поэтому Выграновский отрывается по полной: сбривает к хренам проклятые дреды; делает еще несколько татуировок; бухает до отключки и всё так же яростно дрочит на учителя, после сбивая кулаки об стены. Да когда ты ж, сука, из головы выйдешь?

***

Никогда. Он понимает это, когда снова видится с Арсением Сергеевичем. Мужчина смотрит на него, как всегда, всё с той же ясной трезвостью в голубых глазах, будто ничего и не было. Эд думает: может, оно к лучшему. Эд думает: лучше не стоит отравлять жизнь ни себе, ни учителю. Только Эду теперь хочется послать его нахуй. Хочется сказать: «Не прикасайтесь больше ко мне никогда!», но он понимает — противоречит самому себе, потому что ищет его касаний как сумасшедший: дотрагивается до руки, когда забирает учебник; проводит пальцами по запястью, пока никто не видит, получая уничтожающий взгляд в ответ; прислоняется своим коленом к его колену, когда он сидит рядом в попытке объяснить новую тему. Парень вдруг решает — какой из него мужик, если он просто не может взять своё? К тому же, он почти уверен, что, возможно, вся эта херня пройдет после того, как Эд всё-таки его трахнет.

***

С тех пор он тупо провоцирует Арсения Сергеевича. Выграновский грызёт большой палец наблюдая за тем, как тот распинается у доски. Сочинение уже давно написано, и он довольно улыбается, даже не вслушиваясь в слова, просто смотрит, зная, что учителя это невероятно бесит. — Выграновский, повторите, что я только что сказал, — устало требует мужчина, не выдержав. Парень хмыкает, а после, пока ещё никто не решил вдруг обернуться, высовывает язык, проходясь им по всей длине большого пальца. Он готов поклясться, что слышит, как давится воздухом учитель. Губы трогает ухмылка, и Эд поспешно прячет руку под стол, потому что одноклассники всё-таки с любопытством отрываются от тетрадей, оборачиваясь на него. — Вы сказали… — Парень чувствует себя абсолютным извращенцем, но он сжимает пальцами стояк под столом, благодаря всех богов, что сегодня задние парты абсолютно свободны. — Я вас не слушал, если честно. Накажете меня? В серо-голубых глазах пляшут черти, в то время, как в глазах учителя плещется чистейшая ярость. И Эду хочется взять его такого на его же столе. — Сегодня после уроков моешь парты, — обманчиво спокойно отвечает Арсений Сергеевич, поворачиваясь обратно к доске, и Выграновский закрывает глаза, тихо выдыхая, стараясь думать о чём угодно, но не о том, что хочется сделать прямо сейчас. Похуй на всё. Скоро звонок с урока, а у него, блять, стояк. Эд ещё раз окидывает взглядом сочинение, понимая, что не написал ещё кое-что. Ничего, он никуда не спешит, главное — дописать. Учителю должно понравиться.

***

— Выграновский, Вы — единственный, кто ещё не сдал работу. Я жду. Парень пристально смотрит на учителя, сверкнув глазами, и вновь возвращается к своему сочинению, ничего не говоря. Пишет быстро, размашисто, но красиво, как подмечает про себя Попов. Ставит точку, захлопывает тетрадь и протягивает её мужчине. Тот берёт её в руку и идёт к столу, где лежит остальная пачка. Только хочет положить, как слышит голос: — Арсений Сергеевич, а можете сейчас прочитать? В глазах Попова мелькает удивление. Повернувшись назад, с недоверием спрашивает: — Зачем? Эд хмыкает, пожав плечами, откидывается на спинку стула и вытягивает ноги. Пару мгновений они молча смотрят друг на друга, как парень отвечает: — Я так старался, писал, а Вам ведь не сложно, правда? Мужчина прищуривается. Знает ведь, прекрасно знает, что не просто так это всё. Выграновский вряд ли так рьяно желает показать то, как сильно подготовился, на него это не похоже. Знает, да всё равно открывает тетрадь, не сводя с ученика вопросительного взгляда. Эд с нетерпением глядит в ответ. Пиздец. — Я прочитаю потом, когда буду проверять остальные… Его перебивают. — Давайте сейчас. Арсений понимает — не может противостоять. Парень смотрит, усмехаясь и скрестив руки на груди, и во взгляде этом есть нечто завораживающее. Мужчина медленно открывает тетрадь, неуверенно начиная про себя читать. «Арсений Сергеевич, Вы предпочитаете быть сверху или снизу?» Попов смотрит на ученика, поджав губы. Сердце начинает биться чаще, он не понимает, что происходит. Серо-голубые глаза смотрят на него в ответ так вызывающе, что хочется материться. «Мне вот кажется, что Вы бы отлично смотрелись подо мной». Арсений думает — хватит. Арсений уверен — нельзя продолжать эту вакханалию. Но Арсений ничего по этому поводу не говорит — наверное, самое странное. — Хорошее сочинение, Эдуард, но у меня сейчас нет времени. Я прочитаю до конца позже. Голос учителя звучит тихо, с нотками неуверенности, но слышны они только для ушей Эда. Парень шумно выдыхает и закидывает ногу на ногу. В глазах его пляшут черти, губы расцветают в недоброй улыбке. Именно такой улыбкой награждают проигравших, когда знают, что путей отступления больше нет, когда остаётся только поддаться провокации. Они оба знают — Выграновскому удалось добиться желаемого эффекта. Попов начинает продумывать в голове, как бы ответить на следующую реплику ученика, чтобы ясно дать понять — он читать не будет, но тот молчит. Это, если честно, напрягает. Эд отвлекается от учителя и пихает друга с передней парты, что-то увлечённо ему говоря. До конца урока остаются считанные минуты, Арсений решает больше не давать классу каких-либо заданий, просто невзначай бросает: «Запишите домашнее задание», и садится за свой стол. Проклятое сочинение никак не желает выходить из головы. Мужчина в некой доле шокирован — такого ему, конечно, ещё никто и никогда не писал, но по большей части его одолевает банальный интерес. Как любой другой нормальный учитель, Попов обязан пойти к директору и всё рассказать, но вся эта ситуация его немного забавляет. Он не уверен, что Эд писал ему это с серьёзными намерениями. Гомосексуальные отношения, пусть и сексуальные? Тем более для такого, как он? Бред. Но внутреннее эго тешила мысль о том, что он смог кому-то приглянуться. Из мужчин у Арсения был только Антон, против этого он ничего не имел, так что агрессии у него это как минимум не вызывало. Попов перевёл взгляд на Выграновского. Парень пиздец красивый. Пухлые губы, глаза с вечным прищуром, прямой подбородок и чересчур выделяющиеся скулы. Мужчина помнит, как ещё совсем недавно он ходил с дредами, ради которых всё время вырезал отверстия в кепках, но теперь, без них, Попову нравится гораздо больше. Взгляд голубых глаз скользнул по татуировкам. Арсений не является человеком старых взглядов, он не считает тату чем-то дьявольским и категорично запрещённым. За всё то время, пока он учит Эда, тот успел почти полностью покрыть себя татуировками. Руки, шея, лицо — это могло бы казаться страшным, отвратительным. Попов не хочет этого признавать. Но ему даже нравится. Выграновского нельзя назвать худым — скорее, поджарый. И мужчина вынужден признать — полностью татуированая шея идеально подчёркивает его острые черты лица. Сегодня Эд одет в чёрную худи с белыми рукавами и такого же цвета иероглифами на груди. На лице его нет привычных чёрных очков, с которыми он обычно никогда не расстаётся, а на голове — кепки. Арсений скептически хмыкает. Удивительно, что же случилось? — Арсений Сергеевич… Продолжение фразы утопает в трели школьного звонка. Попов закусывает губу — почему-то в этот раз обращение парня вызывает в душе лёгкий трепет. Он молча наблюдает за тем, как ученики собирают свои принадлежности в рюкзаки и сумки, и старается никак не реагировать на то, что Выграновский выходит из толпы и направляется к нему. — Арсений Сергеевич, — он говорит это слишком тихо, голос звучит нереально хрипло, и мужчина щурится, — я прекрасно видел, как пристально Вы на меня смотрели. Всё-таки прочитайте сочинение — я уверен, что Вам оно понравится, — Эд ухмыляется, выпрямляется и, бросив на учителя взгляд свысока, удаляется из класса. И только сейчас Попов понимает, что с трудом может дышать. Поддавшись внезапному порыву, Арсений берёт тетрадь Выграновского и открывает её на нужной странице. Сердце слегка замирает, мужчина облизывает губы, размышляя над тем, а нужно ли это делать? Пожалеет ли он, что решился это прочитать? Ясно же, как день, что не про ёжиков и зайчиков Эд ему написал. Пожалеет? Нет. «У Вас пиздец какой красивый голос, мне кажется, что он в разы красивее, когда Вы стонете». Ну действительно пиздец. Арсений буквально чувствует — внутри что-то звонко лопается, раня осколками органы. Это что-то крепко сжимает грудь, не позволяя сделать малейший вдох, пробирается под кожу, заставляя тело нервно содрогаться. Это что-то мучительно долго убивает, не слушая мольбы о пощаде. А Попов сам позволяет делать с собой такие вещи. «Я уверен — Вам и не снилось то, что я хочу с Вами сделать». Невольно Арсений представляет, что именно. Зря, ой зря. Кровь застывает на месте, а после устремляется в район паха, вызывая миллионы мурашек, колких электрических разрядов. Конечности сводит, мужчина горит, напрягается — не хватало ему ещё возбудиться от банальных слов (бред!), но всё равно продолжает читать. Сумасшедший. «Будьте уверены — я смогу сделать так, что ещё пару дней садиться будет очень больно. Я могу всё, Арсений Сергеевич». Попов выпрямляется, отводит взгляд. Нет, в тетрадь не смотрит — боится, не выдержит. Слишком горячо. Слишком опасно. Слишком запретно. Дышать нормально получается через раз, эмоции хлещут через край — Арсений такой реакции организма не понимает. Это ведь самое что ни на есть банальное сочинение самого что ни на есть наглого одиннадцатиклассника, что в нём такого — непонятно. Мужчина чувствует, как его накрывает возбуждение. Сидеть просто так сложно, хочется хоть каких-то действий, но Попов мысленно отвешивает себе пощёчину. Нельзя ничего делать — он ведь в школе находится, ещё заметят. Мышцы живота слегка содрогаются, фантазия разыгрывается всё больше. Арсений кладёт на него ладонь, буквально видит Эда рядом с собой, и медленно ведёт вниз, лишь кончиками пальцев проводя по внутренней стороне бедра. Эрекция всё усиливается. Брюки трут. Больно. Плевать. Арсений закрывает глаза, считает до трёх и снова читает. «Смотрите вы на меня своими блядскими голубыми глазами, которые прямо как небо из этой херни… о, «Войны и мира», точно». Не был бы Попов в таком состоянии — непременно бы засмеялся. Вот так и получается — учишь, учишь детей, а они потом и название великого произведения не вспомнят. Зато прекрасно вспомнят, как возбудить учителя всего парой слов. Арсений словно видит перед собой Эда. Тот расстёгивает ширинку, слегка стягивает бельё, и мужчина с замиранием сердца представляет, как татуированные пальцы обхватывают член. Один удар сердца — Попов видит, как Выграновский ведёт рукой вниз, как закусывает губу, как закидывает голову назад, пока сдерживая стон. Пиздец. Второй удар — мужчина буквально слышит его сбившееся дыхание, видит, как ладонь двигается пока ещё не слишком быстро, чувствует, как бешено колотится всё внутри парня. Охуеть. Третий удар — Арс, застыв, представляет, как из губ Эда вылетает первый хриплый стон, как движения руки учащаются, как он прогибается в спине, полностью оголив шею и грудь. Попову кажется, что он кончит прямо здесь и сейчас. «Так вот, смотрите Вы на меня — и внутри так всё скручивает, что хочется смотреть в них близко-близко, особенно, когда вы кончаете». Я бы с радостью позволил тебе это сделать. Мужчине стыдно. Он представляет, о господи, как дрочит его собственный ученик! Должно быть неловко, но становится почему-то очень хорошо, да так, что не удовлетворить себя никак не получится. Арсений ёрзает на месте, в ушах его стоят воображаемые стоны Выграновского. Тетрадь почти выпадает из рук, буквы на строках плывут, и Попов вцепляется в неё изо всех сил — последняя его соломинка в этой безумной пляске. Минута — думает. Секунда — сомневается. Мгновение — решается. Звенит ширинка. Ладони дрожат — мужчина не верит, что делает это, но грёбаный Эд творит с ним немыслимое. Арс в жизни бы не подумал, что будет дрочить, представляя рядом с собой молодого парня (кстати, разница у них в семь лет). Звучит безумно, но при мысли о том, что Выграновский желает и вполне может при таком раскладе с ним сделать, колени подкашиваются, а пах начинает изнывать. Попов касается члена кончиками пальцев, шипит — из-за возбуждения поднялась температура, теперь кожа холодная — жжёт. Мужчине кажется, что воздух вокруг него раскалился, словно магма — дышать становится труднее, всё тело сковывает одна большая невидимая цепь, и перед глазами только собственная рука. «Я могу всё, Арсений Сергеевич» — выжигается паяльником в мозгу, и Арс знает — хочет. Хочет, чтобы Эд показал всё, что может. Хочет стонать под ним как грязная шлюха. Хочет. Хочет. Хочет. Знает — эти мысли пьяные, мимолётные, бредовые. Выграновского рядом нет — совершить ошибку не получится, так что можно просто доставить самому себе удовольствие и забыть всё это после, как страшный сон. «Я почти уверен, что они открываются так широко, что можно, сука, увидеть целый Тихий океан». Попов видит перед собой горящие серо-голубые глаза, слышит над ухом хриплый голос, пробирающий до костей, испепеляющий остатки здравого сознания, чувствует на спине чужие ладони. Знает — выдумка, уверен — больные фантазии, но отгонять их от себя не хочет. Ему хорошо. Мужчина берёт вставший член в ладонь и медленно ведёт ею вверх. Сквозь крепко стиснутые зубы выходит воздух, получается это как-то нелепо, неуверенно — ну да, а как иначе, последний раз дрочил пару лет назад. И не делал бы этого дальше, если бы не грёбаный Выграновский. Арсений невольно прогибается в спине, когда одним резким движением ведёт руку вниз. С губ срывается тихий стон. Голова откидывается назад, мужчина глядит на потолок, и из трещин на нём как-то складывается силуэт Эда. Жмурится. Открывает глаза. Нет ничего. Бред. Попов учащает движение ладони и чувствует — сердце тоже начинает биться чаще. Голова кружится, он постепенно забывается, утопает в неге, но жалеет, что рядом с ним — рука, не сам ученик. Гонит эту мысль от себя прочь, знает, что опьянён. Знает, что и этого хватит. Из сознания его ни на мгновение не пропадает чёртов парень с блядскими татуировками. Когда это произошло? Рука движется чаще и чаще, Попов толкается бёдрами в руку, закрывает глаза. Он забывает, что дверь в кабинет не закрыта, не замечает лёгкого скрипа, лишь отдаётся чувствам, ныряет с головой в эмоции, падает в эту жижу, разорвав в клочьи крылья и стараясь по максимуму сдерживать в себе стоны. Перед ним сияет огромное «Хочу». Хочет всего и сразу, хочет услышать сейчас до боли знакомый хрип, хочет увидеть самого Эда, хочет отдаться. Арсений думает, что внутри него живёт альтер-эго, иначе просто не понимает, откуда в его голове появляются такие мысли. Ему страшно — настоящий он этому не сопротивляется. Перед глазами плывёт, рассудок едет. В голове мелькают слова из проклятого сочинения, от этого движения становятся более грубыми, резкими. Мужчина теряет счёт времени — ему кажется, что он прямо сейчас умрёт на месте, настолько уровень дозволенного зашкаливает в уставшем организме. Первый громкий несдержанный стон. Первая вспышка под веками. Первая предоргазменная дрожь. Попов с трудом бросает размытый взгляд на тетрадь. Не может ничего прочитать, да и ладно — не особо важно. Правая рука уже с трудом ощущается. Арс чувствует — конец близок, в последний раз жмурится — перед глазами возникают салюты, яркие взрывы в сплошной темноте. Тело прошибает ток, и мужчина обмякает, осев на стуле, и кончает прямо себе в ладонь. Одышка. Испарина. Судороги. У Попова смешанные чувства — о чём можно думать после того, как подрочил на своего ученика? Хотя, нет. Выграновский — не ученик, Выграновский — дьявол во плоти, который на протяжении всего времени соблазнял, притягивал к себе, а в один день бомба неожиданно взорвалась. Правда, не до конца. А Арс знает — Эд добьётся своего. Мужчина кладёт тетрадь на стол, берёт в руку ненужный черновик и вытирает руку. Ещё немного приходит в себя, пытается отдышаться и бросает усталый взгляд на открытую страницу. «Я хочу Вас, Арсений Сергеевич. Пиздец как». Попов жмурится и издаёт судорожный смешок. Он тоже хочет тебя, Выграновский. Пиздец как. Так, что даже не замечает тихих шагов и лёгкого движения двери справа от себя.

***

Эд теперь знает, на что будет дрочить ночами. А ещё знает, что всё не впустую. Его потряхивает от оргазма и жутко хочется курить, поэтому он моментально спускается вниз, выходя на улицу. И понимает, что лучше бы сдох без сигареты, чем увидеть представшую перед глазами картину. Выграновский со своей сраной упрямостью сдохнет совсем скоро. Он с ненавистью смотрит на то, как преподаватель смеётся, как Антон, сраная шпала из паралелли, что-то шепчет ему на ухо, и тот смеётся ещё громче. — Голубки сраные, — фыркает парень, сжимая пальцами пачку сигарет в кармане. Что-то давит на грудь, не давая дышать нормально. Разум едва ли не кричит: «Он не твой, прекрати творить хуйню!», но Эд гонит его куда подальше. Да, Арсений Сергеевич не его, но это значит лишь одно: он на говно сойдётся, но сделает его своим. Шастун внезапно оборачивается и смотрит на него так, будто убить хочет. Парень знает этот взгляд. Так смотрят лишь те, на чью территорию ты ступил без спроса. Но Выграновский будет не собой, если примет чужие условия игры, поэтому и смотрит он в ответ с вызовом, с полной уверенностью в том, что он сильнее. Выдыхает едкий дым, растягивая губы в ухмылке, как бы говоря: «Твоя сука всё равно будет подо мной». Антон хмыкает, отводя взгляд и усаживаясь в машину. А Эд яростно отгоняет картинки того, как Попов стонет не под ним, а под Антоном. — Нехорошо так поступать, Арсений Сергеевич. Пытается не думать — не получается. Ничего, мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним.