Devour

Жизнь распланирована на годы вперед и кажется линованной, как листы Тетради. Утро — работа — вечер — сон. Имена-фамилии, имена-фамилии, имена-фамилии… Так проходит почти месяц. Один день похож на другой и скоро все они сливаются в сплошную серую массу, поэтому Лайт не сразу замечает, что что-то все же меняется — или, вернее будет сказать, прогрессирует — плавно, на первый взгляд почти неуловимо, с медлительной, поначалу, неотвратимостью снежного кома. Что-то надвигается. Все чаще он ловит на себе его взгляды — тяжелые, странные, исподлобья. У Теру глаза безумца. Религиозного фанатика. Вдвойне жуткие, оттого что прячут на самом дне еще что-то, совсем уж невообразимое, чему Лайт не может, да и не хочет подбирать названия… *** Первый портрет Бога решиться нарисовать было непросто — но уже не настолько, как провести первую линию тогда. И Миками рисует — один за другим, и в этом какая-то почти болезненная жадность — запечатлеть все, каждый поворот головы, после которого замирало сердце, каждый жест, каждое мгновение, которое так отчаянно хотелось остановить… И его Бог выходит на этих портретах пугающе-живым — пусть это только черно-белые изображения карандашом и углем — но Теру счастлив — он может беспрепятственно смотреть на Ками. Он зафиксировал совершенство. Есть только одно ограничение, переступить через которое прокурор не в силах. Он никогда не изображает глаза Бога. Потому что тогда Бог будет смотреть с этих портретов на него. *** Если честно, Лайт даже себе не может толком объяснить, почему ему так нравится сознавать, что Миками — псих. Причем псих, повернутый именно на нем. Наверное, это такая извращенная форма тщеславия. Он нередко провоцирует его — в мелочах, зная, что на самом деле ничего не случится. Это просто — неожиданно откинуться на его колени — вместо подушки — когда Теру сидит рядом на диване, и чувствовать, как он каменеет, не смея шевельнуться. Или начать переодеваться ко сну при нем же — ничего особенного, не женщина ведь. Это забавно, когда пару секунд тебя буквально пожирают взглядом, а потом поспешно опускают голову. Лайту бы задуматься о том, что так можно и доиграться, после того как однажды он просыпается посреди ночи — внезапно, как от резкого толчка, с кристально ясным сознанием — и сразу же натыкается на его взгляд. Темная фигура рядом с постелью. Неподвижная и угрожающая, как каменная горгулья из Собора Парижской Богоматери. Как у него еще ноги не затекли? Почему-то Лайт уверен, что Миками здесь уже довольно давно, и это жутко — знать, что кто-то смотрел на тебя, пока ты спал. Ни один из них не меняет позы, никто не произносит ни слова. Неизвестно, сколько времени проходит так — Лайт не спит, или ему только кажется, что не спит — временами он и правда будто проваливается куда-то, хотя, может быть и нет — а Миками все стоит и стоит над ним — бесконечно долго стоит, и все это очень похоже на горячечный бред, когда не можешь ни заснуть, ни проснуться толком, и галлюцинации сливаются с реальностью, и невыносимо жарко, и страшно, страшно… Вдруг Лайт понимает, что давно начало светать (когда успело?) и Миками нет — будто привиделся. Все это до такой степени напоминает долгий, тягучий, как патока, кошмарный сон, что Ягами пытается просто выбросить его из головы. В некоторой мере, ему это даже удается: за завтраком он ведет себя, как обычно — талант актера и умение держать себя в руках — полезная штука. Потом они оба отправляются каждый на свою работу и, вроде бы, все в порядке. Но еще несколько ночей кряду Лайт боится засыпать и холодеет от малейшего шороха. *** Безлюдная остановка, они уже минут пять ждут подходящий транспорт и Лайт начинает весьма ощутимо мерзнуть. Миками явно ушел глубоко в себя — такое нередко с ним случается — и он берет его под руку — просто чтобы согреться, ничего такого. С неба падают первые снежинки, когда прокурор вдруг нарушает молчание. — Вы идеальная жертва, знаете это? Лайт понятия не имеет, как реагировать, а потому молчит и даже не выказывает недовольства, когда Теру разворачивает его к себе, кладет тяжелые ладони на плечи и заглядывает в глаза внимательно. И в этот момент он замечает вдруг — резким еканьем где-то под диафрагмой — прокурор выше, ощутимо выше, как же это раньше в глаза не бросалось?.. — Вас хочется убить. Даже мне. — И голос его тих и убедителен. Это слишком неожиданно, как удар под дых, Лайт просто опешил от таких заявлений и пытается усмирить лихорадочное, паническое, стучащее в висках: «Он понял понял понял не знаю как, но он догадался он чует куда больше чем я думал как это могло получиться». — Но я постараюсь ничего страшного не сделать. Миками разглаживает какие-то невидимые складки у него на плечах, а затем застегивает верхнюю пуговицу его пальто и поправляет шарф — как маленькому, очень заботливо. После этого на некоторое время замирает неподвижно, всматриваясь. С низкого неба все так же медленно опускаются редкие снежинки, дыхание превращается в пар, и Лайт внезапно думает, что глаза его похожи на застывшую в лужах дождевую воду или на озеро — свинцово-серое, глубокое, с намертво вмерзшими в лед рыбами. *** Наверное, именно с этого момента он начинает серьезно опасаться своего преданного сторонника — когда понимает, что ситуация потихоньку выходит из-под его контроля. Однако, большую часть времени Миками все еще держит себя в рамках — вежлив и вполне адекватен, поэтому чисто с формальной точки зрения все в порядке. Хотя, конечно, становится все сложнее воспринимать его, как нормального человека с небольшими закидонами. («Он псих. Натуральный псих с маниакальным уклоном») Лайт слишком самоуверен и слишком не любит признавать свои ошибки. Но дело уже даже не в этом. Конечно, себе он в подобном никогда не признается, но главная причина заключается в том, что Лайту нравится его бояться. Он любит ходить по грани. Рисковать. Дразнить, провоцировать и в последний момент отскакивать. За годы балансирования на краю пропасти, за годы расследования дела Киры, можно было пристраститься к этому, как к наркотику. Такое бывает. Только вот иногда приходит в голову страшная догадка — а точно ли это по-прежнему игра? Возможно, знай самопровозглашенный Бог все, что на этот момент уже творилось в голове сдержанного и дисциплинированного прокурора, он и записал бы его в Тетрадь. Потому что инстинкт самосохранения — вообще, штука хорошая. Но он не знал, а потом уже было поздно… *** На завтрак тосты, сыр, кофе и какое-то странное печенье со злаками. Обычное утро, электрический свет, потому что на улице еще темно. — Принеси галстук, — небрежно бросает Лайт, на ходу застегивая рубашку. Останавливается перед зеркальным шкафом в коридоре, поправляет манжеты. Бросает взгляд на часы. Он не любит опаздывать. Ступая бесшумно и осторожно, Миками подошел почти вплотную, застыл за спиной, дыша в затылок. Это странно, непривычно, и есть во всем этом что-то даже мерзкое. От чего хочется передернуть плечами. Что-то на уровне инстинктов буквально вопит об опасности — глупость, это ведь всего лишь Миками, но внутри поднимается какой-то дикий, первородный ужас. И Лайт понимает — говорить сейчас нельзя. Оборачиваться — тем более. Дыхание над самым ухом. Горячее, влажное. Предательская дрожь прокатывается по позвоночнику и он вытягивается в струнку. Дрожь…отвращения? Ужаса? Возбуждения? Или всего вместе, в неравных пропорциях? Лайт прикрывает глаза, пытается сосчитать до десяти и успокоиться. Становится только хуже — визуальные образы не отвлекают от ощущений. А ощущения…слишком, слишком яркие! Он чувствует его. Затылком, подкоркой, зудом под кожей. Отдёрнуться. Сбежать, пока не поздно. Или… (то ли в груди, то ли в животе опять как-то странно екает)…отклониться назад. Совсем чуть-чуть — этого будет достаточно. Упасть прямо в руки. Вот так же — не открывая глаз. И посмотреть, что будет… К счастью для Лайта, Миками отступает на полшага и произносит чуть хрипло: «Ками, Ваш галстук…» *** Уже давно прокурор спит неспокойно. Ему снится Ками. Ками, которого злые и жестокие люди распяли на кресте. Ками, по бледным рукам которого тонкими струйками стекает кровь. Ками, жертвенный и прекрасный. Эти сны вызывают у него одновременно чувство ужаса и восторга. Религиозный экстаз и что-то еще — тягучее, темное, неоформленное. Оно заставляет сердце биться, как сумасшедшее. Колотится в висках. Разрывает сосуды. Дурная, отравленная кровь. Гудит и воет. Оно иссушает легкие и не дает дышать. Душит. Сродни жажде. Но в последнее время эти сны потихоньку трансформировались в нечто иное… Нечеткое поначалу, оно с каждым разом заходило все дальше, становясь все предметнее, реальнее, бесстыднее… Сначала Миками не понимал (или не хотел понимать?..) ничего, кроме того, что сюжеты этих снов как-то связаны с рисунками. С шеей Ками. Губами. Тонкими и хрупкими пальцами. Ключицами. А этой ночью… Этой ночью он, наконец, увидел все. Миками хрипло и сбивчиво дышит, мечется, как в бреду, судорожно комкает сбитые простыни. Мышцы напряжены, голова откинута, темные волосы разметались по подушке, липнут к вискам. Судорога по телу. Выгнувшийся позвоночник. Выдохом, мучительно и сладко — «Ками!..» В эту секунду Теру внезапно просыпается — резко, дернувшись и широко раскрыв глаза. Секунда — осознание. А следом — подкатывающий к горлу комок. Это все еще отдается вспышками экстаза, смешанного с липким, удушливым ужасом от самого себя, по телу прокатываются мутные жаркие волны, его шатает, и трудно дышать, воздух почему-то не проникает в грудную клетку, будто сдавленную водой. Перед глазами в темноте плывут яркие пятна. Дышать, дышать! Глоток воздуха! Миками все-таки добирается до ванной и долго вслепую шарит по стене потной, гадкой рукой в поисках выключателя — кажется, что если загорится лампочка — сразу станет легче. Электрический свет резанул по глазам и ослепил. Выступили слезы, пришлось их спешно смаргивать. Трезвый и какой-то очень циничный свет — невыносимо яркий — облегчения не принес. Слишком контрастно и безжалостно выставил напоказ то постыдное, мерзкое, страшное, что хотелось убрать, вырезать из себя или хотя бы спрятать в дальний уголок души, если уж избавиться не выходит. Упершись руками в край белой, идеально-чистой и прохладной раковины, прокурор смотрел в зеркало. Бледное как опарыш, даже, кажется, чуть зеленоватое лицо с прилипшими к нему прядями черных волос, заострившиеся черты, лихорадочно блестят глаза. Безумные глаза человека, смертельно больного идеей. Крупная дрожь, затрудненное дыхание. Липкое от пота и спермы тело. На этой последней мысли живот наполнился чем-то холодным и перевернулся. Миками все-таки стошнило и некоторое время он только и мог, что цепляться непослушными ледяными пальцами за раковину, над которой его выворачивало. Зазнобило страшно, зато головокружение почти прошло. Лицо стало просто белым, зелень осталась только над верхней губой. Зелень и бисеринки холодного пота. Кое-как повернуть кран. Умыться ледяной водой. На большее сил не хватило и Миками медленно съехал на пол. «Господи… Господи!» Мыслей почти не осталось, и в голове тоненько и странно звенело. Его трясло, как в лихорадке, кажется, даже зуб на зуб не попадал. Застывший взгляд направлен куда-то вверх, на лампочку — невидящий, остекленевший. «Боже… Какой же грех вожделеть тебя…» Миками чувствует, что сейчас заплачет. В груди страшная пустота, и ужас святотатства, и еще что-то очень мощное, разрастающееся с каждым мгновением, грозящее разорвать на части. Это «что-то» все усиливается, пока губы безостановочно шепчут «Ками…» и, наконец, облекается в образ — ослепительный в своей яркости образ — его Бог на кресте — Бог милостивый, Бог всепрощающий, Бог, взявший на себя все грехи… Текут слезы — горячие, обжигающе-горячие — а Миками может думать только об одном — Бог простит…