Когда меня ты позовёшь

– Я выхожу замуж! – воскликнула Элиза, переступив порог дома на улице Ранелаг. Прошлым днём она уехала в город и вот, только что вернулась домой. – Здравствуй, дорогая! Я уже стала переживать за тебя, – поспешила к племяннице мадам Дэглуа. – Какая приятная новость! Кто он!? Я же ничего не знаю! Элиза протянула тёте руку и та на безымянном пальце разглядела помолвочное кольцо с крупным бриллиантом. Губы тронула улыбка. – Тётя, я обязательно познакомлю вас с ним, – сказала Элиза и прошла в гостиную. Мадам Дэглуа отправилась за ней, слушая подробности вчерашнего свидания. – Просто, я не хотела ничего говорить заранее, – продолжала Элиза, – я имею ввиду – о наших отношениях... но вчера, когда он сделал мне предложение... – она повернулась к мадам Дэглуа. – Тётя, став его женой, я буду обеспечена. Она задержала на племяннице взгляд, но ничего не сказала. А Элиза накинула на себя домашний халат и остановилась. – А где Жюли? В доме непривычно тихо, – заметила графиня Эттель, – она на прогулке? В саду я её не видела. Мадам Дэглуа села на диван, прежде чем ответить. – Элиза, к Жюли вчера приехал великий князь Дмитрий. Тем же вечером они уехали. Элиза приподняла бровь и присела к тёте. – Вот как... – прошептала она и замолчала. «Я была уверена, что он не появится», – подумала она. Мадам Дэглуа рассказала своей племяннице о визите Дмитрия Романова. – Что же, это хорошо, – произнесла Элиза, едва заметно улыбнувшись. – Да, дорогая, – согласилась мадам Дэглуа, – и у тебя, и у Жюли сейчас хорошие перемены в жизни. Она взяла руки племянницы в свои. – Ну же, Элиза, мне не терпится узнать, как ты видишь свою свадьбу. И как ты познакомилась с ним?... Заварив чай, они сели на террасе и завели разговор о будущей свадьбе. Во второй половине октября состоялась пышная церемония бракосочетания Элизы Эттель и её жениха – Жана Ботье. Зал был украшен с изяществом, подавали дорогие вина и блюда. Среди гостей собрались его знакомые и друзья – большинство из них принадлежали к высшему обществу Парижа. Жан Ботье держался учтиво, умел говорить, легко увлекая собеседника. К месту шутил. Он с особым вниманием относился к мадам Дэглуа, очень быстро расположив её к себе. Жюли отметила его уверенность и некую демонстративность в общении с гостями. Но она так и не поняла, чем он занимается. Подруга вскользь упоминала о крупной кампании, где Ботье занимает ведущую роль, гости обсуждали выгодные сделки жениха в Европе. Было ясно одно: он при деньгах. Наблюдая в тот день за невестой, как она принимает бесчисленное количество поздравлений, как улыбка не сходит с её лица, и как муж трепетно целует её руки, Жюли улыбалась. «Наконец, – подумала Д'Эпинье, – Элиза получила то, к чему стремилась». Уже под вечер распрощавшись с Элизой, Жюли ехала домой в автомобиле и размышляла о свадебных радостях подруги. Через пару дней она уезжала с мужем в свадебное путешествие по Италии. Подъезжая к дому, на лице Жюли заиграла улыбка. Её ждали свои радости. Она открыла входную дверь и, снимая верхнюю одежду, прошла внутрь. Дом, в котором они жили с Дмитрием, был двухэтажным, но небольшим – простым и скромным, на правом берегу Сены. Дмитрия Павловича дома ещё не было. Жюли сразу обратила внимание на порядок в кухне – помощница по дому к вечеру уходила, закончив свою работу. Затем Жюли отправилась в детскую, увидеть сына и отпустить домой гувернантку мадам Жекю – строгую пожилую француженку, которую великий князь пригласил для ребёнка. Маленький Дмитрий спал, а мадам Жекю сидела рядом с ним, читая книгу и поправляя пенсне. Когда гувернантка ушла, Жюли осталась одна. В доме было тихо. Она прошла в столовую. Есть ей не хотелось, только выпить чаю. Дмитрий Павлович должен был вот-вот вернуться. Он покинул английскую службу и теперь работал в одной из американских фирм по производству шампанского – возглавлял представительство в Париже. Работы было много, и к вечеру Дмитрий сильно уставал. Бывало, что он задерживался до поздней ночи, а бывало, что его вызывали посреди дня – вот как сегодня, в его выходной. Жюли все сильнее тосковала по сцене. Ребёнок подрос, в доме наладился быт и мысли о сцене снова вернулись к ней. Гуляя по улицам, она оглядывалась на расклеенные объявления приезжающих артистов, танцовщиц и рассматривала их афиши. Она думала о труппе Большанского и надеялась, что и для неё там снова найдется место –пока однажды не увидела свежую афишу их труппы. Впереди у них были гастроли по нескольким европейским городам, с новой танцовщицей. Она не сразу отвела глаза. В её мыслях всплыл Никколо Папетти – тот, о котором говорили в её парижском театральном кружке, когда она только начинала танцевать. Он по-прежнему был востребован, и позволить его услуги могли не все. Жюли около месяца добивалась встречи с ним. И вскоре получила приглашение. Войдя в кабинет, в котором принимал итальянский импресарио, Жюли успела рассмотреть всю строгость помещения – письменный стол, лампа. Около стены – шкаф с гардеробом, рядом со столом два кресла. На одно из них села Жюли. В нос ударил забытый театральный запах. Импресарио сидел за столом, затягивая сигару. Он был среднего роста, упитан, с серыми глазами и тяжёлыми чертами лица. Он внимательно посмотрел на Жюли. Они говорили дольше положенного. Все это время он не вставал со своего места, хотя обычно всегда так делал, сосредоточенно и холодно глядя на неё. Жюли сидела спокойно и отвечала на все вопросы Папетти. И лишь дрожание пальцев на правой руке, которую она все время прятала за сумкой, выдавало её волнение. – Так значит, – сказал Папетти, – вы хотите работать одна? – Да. Хочу. Никколо Папетти помолчал, глядя в бумаги. – Я извещу вас о своем решении на следующей неделе, – ответил он, взглянув на неё. Через неделю Жюли получила письмо. Её ожидали в Пале-Рояль на определённое время. Она пришла в тот же кабинет. Никколо Папетти посмотрел на неё ледяным взглядом. – Я берусь за вас, – произнёс он. – У вас есть терпение и стойкость. Вы ещё молоды, у вас есть внешность. Сцена это любит. Но работать придётся много. Очень много, – добавил он, посмотрев в её лицо. – Заодно и проверим ваше упорство. – Я понимаю, – невозмутимо ответила Жюли. – Я готова. Сердце бешено колотилось в её груди. На этот раз – от радости. На следующий день они подписали контракт. Воспоминания о тех днях прервал голос сына. Он проснулся и искал теплые руки матери. Жюли вошла в детскую. – Мама! – сказал маленький Дмитрий и потянулся к ней, перебирая ножками. Через минуту он оказался возле матери. Жюли обняла его. В столовой осталась недопитая, едва тёплая чашка чая. На часах показывало половину девятого. В этот момент входная дверь распахнулась и на пороге показался Дмитрий Павлович. Жюли на несколько минут задержалась, одевая сына, а затем вместе с ним спустилась в прихожую. В начале 1921 года Жюли уже собирала полные залы публики. Выступления удавались и зрители, увлечённые танцовщицей, не отпускали её со сцены. Возрастала ответственность и нагрузка. В один из осенних вечеров Жюли репетировала свою новую постановку танца. До премьеры оставалось меньше недели. Она выполняла растяжку, как вдруг почувствовала, что необходимо передохнуть. Д'Эпинье налила стакан воды и присела на коврик. Выровняв дыхание, девушка потянулась к ещё одному стакану, когда дверь открылась и на пороге появилась Элиза Ботье. Она была бледна, нервозна и мрачна. – Элиза! Что с тобой? Ты плохо выглядишь, – сказала Жюли, удивлённо поднимаясь. – Жюли, ты мне нужна, – мадам Ботье схватила её за запястье, – пожалуйста... мне необходимо выговориться. Пойдем выпьем кофе. – Я не могу сейчас, у меня репетиция, – высвободив руку, ответила Жюли. – Мне нужно хотя бы еще два часа, чтобы её закончить. – Я не могу так долго ждать, пожалуйста... Элиза опустила глаза. Жюли на мгновение остановилась. Вид подруги её насторожил. – Хорошо, – сказала она. Через полчаса они сидели за уединённым столиком в кафе. Элиза много курила и, опустошив чашку кофе, попросила вторую. – Он просто подонок! Мерзавец! – взорвалась она, отпив горячий кофе. – Жюли, я так несчастна с Жаном... – Почему? Что произошло? Жюли нахмурила лоб. Со стороны их брак выглядел счастливым. И даже в редких встречах с Элизой ничего не говорило о том, что что-то не так. Она смотрела на подругу, ожидая ответа. – Он изменяет мне, – с отвращением сказала Элиза. – И не впервые. И я как будто смирилась... Она замолчала. – Не это самое страшное! Мадам Ботье закрыла лицо руками. – Что еще, Элиза? Жюли обняла подругу. – Он играет, – произнесла Элиза. – Все деньги, наследство... все проиграно. И не было никакого наследства... Он хорошо умеет врать... Жюли молча слушала. – Но теперь... играю и я... – еле слышно проронила Элиза, озираясь по сторонам. – У меня долги... большие. Она закурила, пытаясь успокоиться. – Я заложила половину своих вещей, но все напрасно. Долги растут. Мадам Ботье расплакалась. Жюли напряглась, сжав руку Элизы. – Я хочу развода, – заявила мадам Ботье. – Я не выдерживаю так жить... а он и слушать меня не хочет... Она взглянула на Д'Эпинье. – Жюли, я прошу тебя, помоги мне с долгами. Мне больше некого попросить... Я не могу пойти к своим знакомым, ты сама понимаешь... ты могла бы... ты могла бы попросить Дмитрия? Только не говори ему истинную причину... Жюли молчала. Ей было жаль подругу. Но вместе с тем, внутри закипело раздражение и она невольно сомкнула пальцы на руке, подавляя его. – Хорошо, я попробую помочь. Обещаю, – сказала она, едва улыбнувшись. Но про себя она уже знала, что не станет говорить об этом с Дмитрием. – Спасибо, Жюли.... – облегчённо вздохнула Элиза, падая на спинку стула. – Только, дай слово, что об этом больше никто не узнает. Кивая, Жюли заверила подругу, что все останется между ними. – Благодарю. Я надеюсь на твою помощь, – ответила мадам Ботье. Спустя пять дней в театре Пале-Рояль были раскуплены все сидячие места. Даже у стен стояли люди, купившие билеты без мест. Основное освещение погасло. Появился слабый свет прожекторов. Через несколько секунд в центре появилась Жюли в длинном, белом одеянии, скрывающим её лицо и фигуру. Она вытянула руки и три девушки вбежали на сцену, одним движением сорвав с неё ткань. Они вложили ей в пальцы большую шифоновую шаль и удалились. В зале была тишина. Все ждали, что будет происходить дальше. Жюли предстала в молочно-белом костюме, расшитом крупными и переливающимися стразами, открывая левую ногу и линию бёдер. Блеск облачения слепил глаза. Она затанцевала, умело управляя шалью и тень от её перемещений пролетала по стенам театра. Кто-то поправлял пенсне, стремясь увидеть каждую деталь танца, кто-то шептался, но когда свет погас, зал затих. Жюли показалась в конце зала среди зрителей, а затем тут же исчезла вновь, и через секунду очутилась на сцене. Белая шаль следовала за ней по пятам, создавая различные силуэты в ритме её движений. Публика наблюдала. Наблюдал и Никколо Папетти. Развалившись в кресле и скрестив свои руки, его глаза не отрывались от Д'Эпинье. На лбу выступила морщина. Отбросив шаль, Жюли присела на край сцены и опустила голову. Включился свет. Зал загудел и встал. Начали аплодировать. Папетти остался сидеть, следя за реакцией зала. Те, кто пришел с цветами, закидали их на помост театра. Жюли поклонилась, оставаясь на сцене. Она улыбалась, но её дыхание ещё трепетало, а на висках выступила испарина. Продолжали аплодировать. Импресарио поднялся. Он посмотрел на танцовщицу и пару раз похлопал. В этом он видел и свой успех. Его губ коснулась лёгкая улыбка. Кулисы начали постепенно опускаться и Жюли, поклонившись зрителям ещё раз, скрылась за плотной красной тканью. Публика расходилась, не переставая обсуждать выступление. Когда в гримёрной Жюли сняла с себя сценический наряд, она стала спускаться по лестнице вниз. В холле под лестницей её должен был ждать Дмитрий Павлович. Но спускаясь по последней ступеньке, она увидела, что Дмитрий стоит чуть поодаль лестницы. И он был не один. Рядом с ним стояла молодая женщина. Они о чем-то живо беседовали. Подходя к ним, она внимательно рассматривала её. Это была очень изысканная, привлекательная женщина. Белоснежная кожа, чёрные глаза и прямые, тёмные волосы. Д'Эпинье сразу бросились в глаза массивные жемчужные серьги и бусы на незнакомке. На ней было надето чёрное платье чуть ниже колен и элегантные сапожки с небольшим каблуком. Жюли на секунду замедлила шаг, переводя взгляд с женщины на Дмитрия. Романов заметил Жюли и прервал речь, повернувшись к ней. Когда Жюли подошла, незнакомка посмотрела на неё. – Жюли, дорогая, – сказал великий князь, – познакомься, это Габриэль Шанель. Жюли слегка улыбнулась. – Она модельер, – продолжал Дмитрий, – ей очень понравились твои выступления и она хотела бы рассмотреть с тобой возможность сотрудничества. Шанель оглядела обоих и одобрительно кивнула, подтверждая слова Романова. Дмитрий Павлович отступил, давая двум женщинам познакомиться. – Добрый вечер, мадемуазель Д'Эпинье, – произнесла она, задерживая на девушке взгляд, – ваш стиль танца трудно забыть. В ваших движениях чувствуется свобода... поэтому, её нужно показать и в одежде. – Добрый вечер, благодарю, – отозвалась Жюли. – Что вы хотите предложить? Д'Эпинье поправила сумку и поддалась вперёд к Шанель. Для начала Шанель предложила изготовить для девушки пару сценических костюмов. Жюли необходимо было выступить в них, тем самым, демонстрируя их зрителям. Она слушала с интересом. – В случае успеха, – закончила Габриэль, – вы могли бы продвигать и остальную мою одежду, а я бы шила для вас интересные модели. Жюли не успела ответить – на лестнице послышались тяжёлые и уверенные шаги. Она на секунду замерла, повернув голову. К ним направлялся Никколо Папетти. – Мадемуазель Д'Эпинье, – произнёс он, подходя к ней, – очень хорошо, что вы ещё здесь! Он подошёл и, поздоровавшись с Дмитрием, склонился к Шанель, прикоснувшись губами к её руке. – Габриэль Шанель, – отозвалась она. – Да... я наслышан о вас, мадемуазель Шанель. Импресарио мадемуазель Жюли – Никколо Папетти, – он едва улыбнулся. После он повернулся к Д'Эпинье и взял её маленькую руку в свою и поцеловал, не отпуская. Дмитрий заметил, как импресарио дольше обычного, чем следовало бы, задержал её руку. – Сегодня было неплохо, – сказал он, – публика в восторге, это радует. Но это только малая часть результата, зрители – изменчивы. Мы можем с вами больше, – говорил он, пока Жюли мягко высвобождала руку из под его пальцев. Когда он договорил, её улыбка стала сдержаннее. – Месье Папетти, – проговорила она, указывая на Габриэль, – мадемуазель Шанель предлагает нам сотрудничество. Никколо Папетти сдвинул брови. – Какое сотрудничество? – спросил он. Габриэль Шанель кратко изложила ему свои мысли. – Интересно, – проговорил Папетти, переводя взгляд с Жюли на Шанель. – Но успех сцены я не делю. – Я займусь образом и усилю уже то, что есть. – Знаю, – твердо сказал он. – Я бы хотела попробовать то, что предлагает мадемуазель Шанель, – сказала Жюли, взглянув на молодую женщину. Папетти водил пальцами по подборку, молча слушая Шанель. – Встретимся в другой обстановке, обсудим более детально. Я покажу вам свои эскизы и то, что вижу для мадемуазель Жюли. Шанель смотрела на Папетти. – Обговорим в моем кабинете. Я назначу встречу, – ответил Папетти. Простившись с мадемуазель Шанель и импресарио, Дмитрий Павлович завёл автомобиль. Поехали домой. Жюли сидела рядом, от усталости закрывая глаза. Ночь утопала в жёлтых дорожных фонарях, а полная луна скрылась за облаками. Когда они остановились у дома, Дмитрий спросил: – Жюли, Папетти всегда так ведёт себя с тобой? Жюли не сразу ответила, открыв глаза. – Такая у него манера общения. Я уже привыкла. Пришла поздняя осень. Ветер срывал на ветках пожелтевшие листья, а тёмные тучи, поглотив голубизну неба, выпускали холодные капли дождя. Серость уже несколько недель господствовала над Парижем. Этим днём в городе был туман. Мария Павловна приехала в Париж вслед за братом, а теперь сидела в крохотном помещении, напротив Елисейских полей и работала. Она создавала новые образы под началом мадемуазель Шанель. – Я решила, что моя маленькая фирма будет называться «Китмир», – сказала она как-то Дмитрию, когда тот зашёл к ней в мастерскую. – Верный пёс святых, – добавил Дмитрий Павлович, заинтересованно слушая сестру. – С персидского... Он прошёлся по комнате, осматривая её: – Как тебе работать с мадемуазель Шанель? – Она требовательна... щепетильна, но я справляюсь. Она это видит и все больше заказывает у меня, – отвечала сестра. – Я рада, что у меня есть свое дело. Великая княгиня улыбнулась. Она показала брату несколько набросков будущей зимней женской коллекции. Дмитрий коротко взглянул на них, следя больше за действиями сестры, чем за листами. – Как Жюли? Я уже неделю с ней не общалась, да и на вечерах она все реже появляется с тобой, – сказала Мария Павловна. – Да, – протянул Дмитрий Павлович. Затем его глаза устремились в пол и секунду он молчал. – У неё сейчас вдвое больше работы, чем она ожидала. Папетти стал более придирчивым... – он замолчал. – Но, она не жалуется. О ней сейчас много пишут. – И о Шанель, и о нас, – вполголоса сказала Мария Павловна. Они замолчали. На улице потемнело. Снова пошёл дождь и великая княгиня включила настольную лампу. Пока Дмитрий курил, она приводила в порядок рабочий стол. – Габриэль приглашает нас на выставку современного искусства, – произнёс Дмитрий. – Завтра, в пять. А потом – ужин. Пойдем? – Жюли там тоже будет? – Не уверен... – он сомкнул губы. – Но, я постараюсь быть с ней, – тихо сказал он. На следующий день, Жюли вернулась домой около десяти часов вечера. Она была на выставке современного искусства с Дмитрием, но на ужин не осталась – Папетти вызвал её в театр. Она опустилась на диван, не снимая пальто. Сил не было. С утра её вновь ждал театр, репетиции, новые постановки. К вечеру или ночи – отдых. Три раза в неделю – мастерская: то к Шанель, то к сестре Дмитрия. Там её обступали, прикладывая ткани к телу и спорили между собой о фасоне и сроках работы. Жюли слушала и принимала участие в обсуждении, но временами, мысли уносили её к дому. Туда, где было ощущение тепла и уюта. Её сын уже спал. Она тихо прошла к нему в комнату, наблюдая за тем, как он спит. Она улыбнулась. Присев на край кровати, Жюли сильнее укрыла его. В такие вечера, когда вокруг стояла тишина, девушка подолгу сидела у кровати сына. Иногда он просыпался и увидев маму, находился в её объятиях, пока снова не засыпал. А Жюли, еле слышно напевая колыбельную, целовала сына в макушку. По её щекам катились редкие слёзы. Дмитрий Павлович ещё не вернулся. Порой, приходя поздно ночью, она заставала Дмитрия ещё не спящим – он говорил ей о своем дне, с живостью обсуждая те вечера и мероприятия с мадемуазель Шанель, на которых Жюли не было. Он бывал с Шанель достаточно часто – помогал ей, знакомил с нужными людьми для её дела, но оставался в стороне. И тогда в его глазах она замечала особый блеск, отдававший в её сердце нехорошим, щемящим чувством. В тот вечер Жюли возвратилась домой раньше обычного. Сын ещё не спал. Они поели, а затем сидели на коврике, собирая пазлы и кубики, пока ребёнок не отправился спать. – Мадам Жекю, – спросила Жюли, когда гувернантка уходила, – Дмитрий не заезжал ещё домой, не говорил вам, когда он вернётся? – Нет, – ответила она, – месье уехал утром сразу после вас. Стрелки часов показывали половину двенадцатого. Жюли не спала, сидя в кресле с книгой. Дмитрий появился только к полуночи: Жюли вышла к нему. – Здравствуй, – сказала она, осматривая великого князя. – Здравствуй, Жюли, – ответил он с улыбкой, снимая с себя пиджак. – Хорошо, что ты ещё не легла. – Я сегодня приехала раньше, думала, ты уже будешь дома... – Да, я не успел сказать тебе утром, что задержусь... ты быстро ушла. Сегодня был утомительный и длинный вечер... Дмитрий Павлович не останавливаясь, прошёл вглубь комнаты. – Было прекрасно. Мы посетили оперу, шла «Кармен»... затем поехали в ресторан «Максим», который Габриэль очень любит... Он говорил эмоционально и возбуждённо. Жюли стояла в дверях и слушала, судорожно перебирая пальцы. – А Мария тоже с вами была? – тихо спросила она. – Нет, её не было. Только я, Габриэль и её пару друзей... Жюли на секунду притихла, смотря на Дмитрия. – Тебе, видимо, и не нужен никто, кроме Шанель, – отозвалась она. – О чём ты? – удивился он, повернувшись к Д'Эпинье. Но она отвела взгляд. – Жюли, это просто вечер... – Каждый день я только и слышу, как ты говоришь о Шанель... как вы ходите туда, ходите сюда... вдвоём... – она вдруг замолчала, резко оборвав речь. Дмитрий Павлович замер, посмотрев на Жюли. – Подожди, – сказал он с удивлением, – что ты хочешь этим сказать? Я всегда зову тебя с собой. Я ничего не скрываю. Но ты... ты всегда занята. – Я работаю в театре! – воскликнула она, все ещё стоя в дверях, – это отнимает много сил и времени... а ты... ты просто живёшь своей жизнью... без меня. Романов присел на диван, свесив руки. Он отвернулся и больше не смотрел на Жюли. – Пожалуй, иногда можно было бы не слушать Папетти, а больше доверять мне, – с раздражением произнёс он. – Ты же знаешь, как мне сложно. Я пытаюсь завязать новые знакомства, чему-то научиться... как-то устроиться в этом положении... Жюли сделала глубокий вдох, прежде чем ответить. Она знала, как ему было тяжело. И легче от этого не стало. – Хорошо, я поняла, – сказала она с дрожью в голосе, – я не буду больше тебе мешать в этом. Делай, что хочешь. Я пойду спать. Жюли поднялась в спальню, а Дмитрий молча продолжал сидеть. Спустя минуту он встал и, поспешно накинув пиджак, без пальто и шарфа, вышел на улицу, беспокойно нащупывая в кармане кремниевую зажигалку. Закурив, он попытался успокоиться. Он подумал об отце и о том, как теперь складывается его жизнь. В последние месяцы он хватался за любое занятие, словно хотел испробовать себя во всём. «А я ведь так и не сказал ей, что на днях встретил княгиню Палей...» – мысленно говорил он, выдыхая дым. «Она единственная, не считая Марии, с кем я могу говорить об отце...». Была глубокая ночь. Луна изредка проглядывалась из-за плотных синих туч, постепенно обволакивающих всё небо. С утра намечался дождь. В доме было тихо. Жюли лежала в постели, но так и не заснула. Она смотрела в тёмное окно. Лицо её было бледным, недавно высохшим от слёз. Губы сухими. Ей отчаянно захотелось пить. Приподнявшись с кровати, она ещё какое-то время сидела, когда услышала шаги. Дмитрий вошёл в комнату и увидел Жюли. Немного помедлив, он присел на край постели. Они молчали. Жюли, не глядя на Дмитрия, вышла из спальни. Вернувшись со стаканом воды, она поставила её на прикроватную тумбочку и вновь легла спиной к нему. Романов не двигался, а затем повернулся к ней. – Жюли, – позвал он тихо, – мне жаль, что я огорчил тебя. Но ты несправедлива. Твои слова... мне было больно их слышать. Жюли слушала его, подавляя выступающие слёзы и ощущая со спины его взгляд. Его дыхание участилось. Он ожидал её ответа. Но она молчала. – Ты спишь? Жюли... Наконец она привстала и развернулась к нему. Он заметил её красные от слёз глаза. – Прости, – сказала она, – я просто... Она умолкла. – Я боюсь потерять тебя. Знаю, я наговорила много... Она коснулась его руки. Он притянул её к себе и обнял. – Жюли... Они лежали рядом до утра и больше ничего не говорили. Она прижалась к его груди и слушала стук его сердца. В тот момент она вдруг подумала, что хочет быть его женой. Незадолго до рассвета она задремала. К новому дню Жюли проснулась позже обычного. Дневной свет заливал окно, а земля была мокрой от утреннего дождя. Она наспех собралась и помчалась в театр, решив поесть уже там. Она опоздала – впервые. Её уже ждали. Голова гудела от недостатка сна и пережитой ночи, но нужно было собрать себя и провести день в репетиции. – Мне передали, вы сегодня припозднились, – сказал Никколо Папетти, подходя к девушке и окидывая её глазами. – Почему? Вы должны предупреждать. Обычно он всегда заходил к ней во второй половине дня. – Да, – ответила Жюли, – Бессонная ночь. Но, уверяю вас, больше такого не повторится. – Только дисциплина и усердие, мадемуазель Д'Эпинье, – проговорил он ей напоследок. – Вы сами это знаете, а иначе – ничего не выйдет. Жюли знала. Весь остаток дня она провела в театре, а когда стемнело – пораньше поехала домой. Спустя пару месяцев Жюли сидела в кабинете Габриэль Шанель. Они прекращали своё сотрудничество, подписывая бумаги. Жюли стала ловить себя на мысли, что она все реже стремиться к обществу мадемуазель Шанель. Она приходила к ней с внутренним напряжением и усталостью, стараясь не задерживаться, а затем приняла решение, что пора остановиться. И выдохнув, что-то поменять. К тому же, другой дом моды «Worth» предлагал ей более выгодные, на первый взгляд, условия. Шанель выслушала её спокойно, даже безучастно: ни одна мускула не дрогнула на её лице. – Всего доброго, мадемуазель Д'Эпинье, – вставая, произнесла Шанель. Она не терпела ухода к конкурентам. Даже мысли об этом. Но улыбнулась, провожая Жюли. Они поработали достаточно. – И вам, мадемуазель Шанель, – ответила Жюли и закрыла за собой двери. С тех пор в их доме постепенно перестало мелькать имя Шанель. Дмитрий занялся своими прежними делами и больше не бывал в кругу мадемуазель Шанель. А в Париже заговорили о новом, легендарном аромате. В конце года Элиза Ботье подала на развод. Но процесс оказался не таким, как она рассчитывала: он затянулся. Через адвоката Элиза требовала достаточно большую сумму денег, обвиняя своего супруга в неверности и растратах их общего имущества. Жан Ботье не собирался идти на уступки. – Он не явился на заседание суда, – с досадой сказала Элиза. Она гуляла с Жюли в воскресный зимний день по набережной Сены. С ними был маленький Дмитрий – такие прогулки выпадали нечасто и Жюли гуляла с ним сама. – Он игнорирует судебные повестки. И не хочет платить. Она замолчала, отвернувшись к реке. – Что ты теперь намерена делать? – спросила Жюли. – Я заставлю его это сделать, я доведу это дело до конца. Элиза была в нервном возбуждении. Она все время поправляла шубу, словно переживала, что она недостаточно хорошо на ней сидит. Жюли слушала её, время от времени поправляя шарф на сыне и перчатки. – Элиза, Дмитрий замёрз. Идём посидим где-нибудь, – произнесла Жюли, крепче сжимая сына в объятиях. Элиза согласилась и прежде чем занять столик, она купила у уличного газетчика, мальчика-подростка, свежую газету. Расположившись за столиком, Жюли заказала горячее первое блюдо себе и сыну, а Элиза – кофе и яблочный пирог. Пока Жюли кормила сына, мадам Ботье читала газету. – Как у тебя с Дмитрием? – поинтересовалась Элиза. Жюли помедлила, прежде чем ответить. – Мне не в чем упрекнуть Дмитрия, – ответила она. «А как же брак?» – мелькнула вдруг мысль у Элизы, но она ничего не сказала. – И хорошо, – вымолвила Элиза, переводя взгляд на ребёнка. Она улыбнулась ему. – А я устраивала жуткие сцены, контролировала, требовала... Она вздохнула. – Я не думала, что наши отношения станут такими. – Элиза, суд скоро закончится. Ты справишься. Мы – рядом, – проговорила Жюли, улыбнувшись подруге. Она опустила глаза на сына. – Ты права. Спасибо. Мадам Ботье снова развернула газету. – Нет, ты только посмотри, что они пишут о моем разводе! Ох уж эта жёлтая пресса! Элиза кинула на стол часть газеты, где была статья о её непростом судебном деле. – Ни минуты правды! – воскликнула она. Позже, когда подруги прощались, Элиза долго смотрела на Жюли, не решаясь уйти. – Жюли... ты говорила с Дмитрием о том... о чём я просила? Она остановилась, ожидая ответа. Губы её дрожали. – Да, – замешкавшись, сказала Жюли. Она расстегнула сумку и вынула конверт. – Здесь немного, но, на первое время хватит. Уголки губ Элизы поднялись вверх и она обняла подругу. – Спасибо! Жюли слабо улыбнулась. Она не говорила с Дмитрием. Неделю назад она продала пару своих драгоценностей и получила за них деньги. Конечно, они не покрыли бы все долги, но могли помочь Элизе начать свою жизнь заново. Жан Ботье так и не пришел ни на одно судебное заседание. Суд обязал ему выплатить Элизе определенную сумму денег, но не ту, на которую она претендовала. Их дом под Парижем оставался в равной доли для обоих.