Когда меня ты позовёшь

С наступлением лета 1934 года Жюли усердно ушла в работу. Понимая, что прошлое постепенно настигает её, она все сильнее чувствовала душевное напряжение и спасая себя работой, старалась не думать о том, что её тревожило. Дмитрий все чаще стал бывать у отца. Ему было интересно проводить с ним время. Его обида на отца все еще теплилась глубоко внутри, однако узнав его поближе и привязавшись к нему, он пытался понять отца больше, чем мать. Он тянулся к нему и даже где-то оправдывал, когда великий князь рассказывал ему о своем жизненном пути. Дмитрий осознавал, как ему не хватало отца все это время и сейчас, он не хотел от него отказываться. Новый 1935 год подготовил для Жюли неприятные сюрпризы. Она наконец-то закрыла кредит, но с деньгами стало тяжелее, так как за прошлый год никаких масштабных продаж антиквариата не произошло. А кроме того, появились проблемы с оценщиком и реставратором, которые то и дело постоянно менялись и не обладали необходимым профессионализмом в своем деле. Но последнее, что добило Жюли, мошенничество со стороны одной из итальянских компаний. Вместо обещанного старинного кофейного сервиза, Жюли получила абсолютную подделку. Документы этой компании оказались такими же подложными, как и сотрудники, которые вовсе и не числились там. Д'Эпинье корила себя за свою невнимательность, вновь и вновь перечитывала договор и не понимала, как она могла повестись на обман. Она объясняла это своей усталостью, беспокойством и волнением за последние несколько лет и понимала, что ей необходим отдых. Но оставить все сейчас не представлялось возможным. В тот ноябрьский вечер она находилась в магазине. Настроения не было и грустные мысли лезли ей в голову. Она чувствовала себя одинокой, но в то же время знала, что могла бы поделиться накопившимся с тётушкой Женевьев. Однако ей не хотелось волновать своими переживаниями и без того слабое здоровье женщины. А детям, как считала Жюли, о таком пока знать не стоило. Ещё утром мадам Дэглуа пригласила её и детей на ужин в восемь, но Жюли казалось, не торопилась. Был приглашен и Алексей Воронов, к которому тётушка Женевьев испытывала симпатию. Перед тем как отправиться на ужин, Алексей Воронов вернулся в магазин за своими вещами и не сразу заметил в помещении Жюли. Уже давно рабочее время закончилось, но она по-прежнему сидела в магазине и опустив голову, что-то выводила карандашом на бумаге. – Добрый вечер, Жюли, – прозвенел его голос и от неожиданности она вздрогнула, – вы еще тут? Я думал, вы уже ушли, время позднее. – Добрый вечер, – подняв голову, произнесла Д'Эпинье, – я еще здесь. Алексей увидел её нервное, расстроенное лицо, чуть высохшее от слез. Она явно не была расположена к разговору. – Мадемуазель Д'Эпинье, что-то случилось? Я могу вам чем-то помочь? От его вопросов ей стало не по себе. Несколько минут она пыталась уверить Воронова в том, что все хорошо, но не имея больше сил держать все внутри себя, она разрыдалась, поведав Алексею обо всех своих страхах и неудачах. В этот момент он был единственным близким ей человеком. Она положила голову ему на грудь и тихо плакала, а он говорил и говорил, пытаясь успокоить её. Внезапно Жюли почувствовала, как её губы горят. Это удушающее чувство… как она могла позволить? Жюли будто оцепенела, ощутив на своей шее такие пылкие поцелуи Алексея. Он целовал её, обхватив руками, прижимаясь к ней головой и жадно впиваясь губами в её онемевшие, беспристрастные губы. – Жюли… Жюли… – повторял он, выдыхая горячий воздух и шепча ей на ухо, – Жюли… Он проводил пальцами по её лицу и шее, ненасытно целуя каждый сантиметр кожи и вдыхая аромат духов. Она не поняла, как все произошло. В какой момент он переступил черту и накинулся на нее, как хищник на свою жертву? Далее становилось невыносимее. Но она ничего не могла сделать. Алексей будто сошел с ума. Ничего вокруг не существовало кроме нее, весь мир утратил для него всякий интерес и перед собой он видел только Жюли, целуя её вновь и вновь. Впервые за долгие годы кто-то целовал её нежно и чутко, страстно и ласково. Она тут же в памяти увидела великого князя и вздрогнула. Ощутив дрожь по телу женщины, Алексей трепетно коснулся губами её рук. – Я люблю, люблю, – говорил он полушепотом, – Жюли… я люблю тебя… я люблю тебя... Но Жюли не слушала его. В её голове уже всплыл образ Дмитрия и воображая, что это он целует её, она наслаждалась поцелуями, слегка отвечая на них. – Могут ли мои чувства быть взаимными? – спросил вдруг Алексей, заглядывая ей в глаза и оставляя продолжительный поцелуй на губах. – Могут? Её рассудок понемногу возвращался. Теперь она отчетливо понимала, что происходит. В комнате была она и Алексей Воронов. И опечаленная, высвободившись из его объятий, она отвернулась от Алексея. Её щеки пылали, а с реснички покатилась слеза. – Ты не отвечаешь мне, но и не отталкиваешь… о чем ты думаешь, Жюли? – воскликнул Воронов. – Прошу, посмотри на меня... И со свойственным ему меланхоличным взглядом, он смотрел на нее, ожидая ответа. – Мама, мама, мы пришли! – прозвучал голос Мелани и девочка вприпрыжку вбежала в комнату и очутившись рядом с матерью, крепко обняла её. – Мама, идём к тёте? Дядя Алекс, привет! За ней шёл Дмитрий, только что забравший сестру с музыкального занятия по фортепиано. Как обычно, бесшумно, они зашли в магазин с подсобного помещения. – Мы готовы идти на ужин, – сказал он. Мадам Дэглуа готовилась к ужину особенно тщательно. Она заранее продумала меню и накрыла восхитительный стол, ломившийся от закусок, мясных блюд и её собственной выпечки. Она впервые за эти месяцы устраивала такой ужин после продолжительного недомогания. Но теперь она чувствовала себя здоровой и планировала вернуться в магазин, чтобы помогать Жюли. Пришедшие гости были в восторге от кушаний и выражали женщине неподдельную благодарность за её труд и старание. Сначала за столом говорили о делах магазина. Но Жюли не обмолвилась ни словом о неуспехах, не желая портить приятную атмосферу и настроение сидевших за столом. Об этом умолчать она просила и Воронова. Затем разговор переключился на Алексея. Женевьев Дэглуа активно расспрашивала его о тех годах, когда он служил при царской власти и он увлеченно, а где-то с грустью и скорбью, рассказывал о проведенных днях на войне до революции и после нее. Мелани слушала его с интересом и задавала бесчисленное количество вопросов. Ей очень нравилось общение с «дядей Алексом», как она его называла. Сам Алексей производил впечатление умного, приятного человека, умеющего поддержать разговор и внести в него свою лепту. Лишь Дмитрий откровенно скучал и желая обратить на себя внимание, описывал встречи и прогулки с великим князем. После десерта Воронов ушёл, а Жюли с детьми осталась на ночь в доме мадам Дэглуа. Пока дети укладывались спать, а Жюли находилась в гостиной и просматривала газеты под треск камина, Женевьев Дэглуа размышляла о прошедшем ужине. Давно уже женщина заметила особый интерес Алексея к Жюли, но на сегодняшнем ужине она убедилась в своих мыслях и хотела обсудить их с Жюли. Она спустилась в гостиную, где сидела ДЭпинье. При виде женщины, Жюли улыбнулась и отложила газеты. – Как ты, милая? – спросила мадам Дэглуа, – ужин прошёл замечательно, мне так приятно было видеть вас всех вместе. – Спасибо, тётушка, ужин потрясающий! Мы очень вам благодарны за гостеприимство. Но я не поддерживаю ваше желание вернуться в магазин. Я хочу, чтобы вы отдыхали и не думали об этом. – Нет-нет, я хочу быть тебе полезной, это даже не обсуждается, - настаивала женщина. – Жюли, что тебя волнует? Поделись со мной, за столом ты была совсем не весела, – продолжила Дэглуа, сменив тему. – Мой сын совсем перестал слушать меня, – сказала Жюли, – как только в нашей жизни снова появился Дмитрий, он переменился. Он проводит с ним много времени и я рада, очень рада, но у меня такое ощущение, что он всегда где-то поблизости. И хотя он больше не приходил ко мне, я все равно не могу избавиться от этого состояния. – Я понимаю тебя, дорогая. У твоего сына сейчас такой период, что ему необходимы оба родителя и все же это нормально, что сейчас он выбирает только отца после стольких лет незнания о нем. Дай ему время разобраться во всем, не дави на него. Мадам Дэглуа взяла Жюли за руку и улыбнулась ей. – А Алексей? Мне он очень нравится не только как работник, но и как человек и мужчина с многочисленными достоинствами. Я считаю, что в будущем он сможет стать для тебя хорошей опорой. Я думаю, ты ему не безразлична. – Я знаю, – ответила Жюли, – он сегодня признался мне в любви. Но я не испытываю к нему никаких чувств и вряд ли я когда-нибудь смогу его полюбить. Я не знаю, что мне ответить ему... – Почему, Жюли? – не понимала женщина, искренне пытаясь разобраться, в чем причина столь резкого отрицания. – Почему ты даже не допускаешь мысли о будущем с Алексеем? Жюли не отвечала и колебалась с ответом. Вдруг мадам Дэглуа произнесла: – Жюли, ты все еще думаешь о нем, не так ли? Ты не можешь избавиться от мыслей о великом князе потому, что ты все еще... – Пожалуйста, не надо, – оборвала её Жюли, – я не хочу об этом говорить. То, что вы сказали, это не так! Я пойду к себе в комнату, – резко заявила Жюли. – Прости меня, не будем об этом. Прошу, садись, не уходи, посиди со мной. Я была не права. Жюли повиновалась и села рядом с тётушкой Женевьев. Обе молчали. Но теперь мадам Дэглуа поняла, что Жюли все еще любит Дмитрия Павловича, хоть и пытается уверить всех и главным образом себя, в обратном. Пару минут они молчали, а затем мадам Дэглуа проговорила: – Да, пускай сейчас ты не питаешь взаимных чувств к Алексею, но я уверена, со временем все поменяется. Не говори ничего, послушай, пожалуйста. Я хочу рассказать тебе свою историю. Жюли повела бровью и глянула на женщину. Ей не хотелось снова выслушивать нотации мадам Дэглуа касательно Алексея, а тем более она не желала отвечать на расспросы женщины о великом князе Дмитрии. Поэтому она решила, что как только ей не понравится посыл в рассказе, она уйдет. – Я мало говорю об этом. Точнее, никогда. Про это знает Элиза и пожалуй, пару близких людей в прошлом, которых давно уже нет на этом свете. Ты знаешь, что я много лет живу одна, но так было не всегда. Возможно, ты и спрашивала про себя, почему так, но твоё воспитание никогда не позволяло тебе задавать мне такие вопросы. Я была еще очень юна, лет шестнадцать-семнадцать, когда мои родители объявили мне, что выдают меня замуж. Я не знала, кем был этот человек и мне ещё не хотелось выходить замуж. Я была совсем девочкой, наивной и мечтательной, которая читала замужестве в книгах и не представляла, что это такое в реальной жизни. Но мой отец по натуре был очень суровым и никогда не шел на уступки ни мне, ни моей матери. Мать всегда боялась его и беспрекословно подчинялась. То же должна была сделать и я. Мои слезы для отца ничего не значили, сопротивление и истерики были бесполезны. Мать все видела и жалела меня, но не говорила ни слова. За неделю до свадьбы я впервые увиделась с тем, кто должен был стать моим мужем и испытала настоящее разочарование. Этот человек меня не привлек и вызвал отрицательные эмоции. Он был старше меня на десять лет и казался мне неприглядным, отталкивающим. Всю неделю перед свадьбой я лежала в постели, не имея сил встать и не переставала плакать. В день свадьбы на мне не было лица, слезы градом катились по щекам и как только обряд венчания окончился, мне стало дурно. Но повернуть время вспять было невозможно. Жюли слушала тётушку Женевьев и пока не понимала, к чему та клонит, но уважение к женщине не позволяло ей покинуть комнату. – Первые месяцы замужества дались нелегко. Я не воспринимала своего мужа, вела себя с ним грубо и всем своим видом показывала ему, как он мне неприятен. Но он стойко сносил все мои капризы и выходки. Франсуа – так звали моего мужа, был офицером и часто отсутствовал по долгу службы. Жили мы хорошо и я ни в чем себе не отказывала, тратя на свои наряды и взбалмошные поездки по Европе столько, сколько я хотела. Все стало меняться спустя пару лет. Я понемногу привыкла к мужу, меня подкупил его неконфликтный характер, забота обо мне, выдержка и терпение, которыми он обладал. Жюли, ты спросишь, неужто он все эти два года терпя меня, не думал о том, чтобы избавиться и оставить меня, за мой крутой нрав и неспособность стать для него полноценной женой? Спросила как-то и я его об этом. Он сказал мне: «Женевьев, милая, я люблю тебя и мои чувства неизменны. Я просил твоей руки у твоего отца и умолял отдать мне тебя и я сознаю, что веду себя как себялюбец, а потому я готов понести этот крест в виде твоего презрения ко мне. Я понимаю, ты не любишь меня, но я буду делать все, чтобы заслужить твое уважение и доверие и показать тебе, что я не плохой человек. И позволив себе эту дерзость, я буду надеяться, что однажды ты посмотришь на меня другими глазами и полюбишь меня». И я полюбила. Я полюбила его всем сердцем за его доброту, надежность и нежность, а когда он это понял, нашему счастью не было предела. Но длилось это недолго. Совсем скоро началась война с Пруссией и в 1870 году Франсуа отправился на фронт. Письма приходили с задержкой, война оказалась ужасающей и пол года Париж был под осадой немцев. Нам удалось свидеться с Франсуа в феврале 1871 года, тогда же я уже ожидала нашего ребенка. Новое известие от мужа я получила в начале марте, а в апреле пришли его вещи вместе с последним письмом. Женевьев Дэглуа заплакала. – Моего мужа убили в конце марта, а узнала я об этом только в апреле. В мае закончилась война поражением Франции, но что мне итог войны, когда моего мужа нет в живых? Ребенок родился раньше срока и прожил два месяца. Так за годы этой войны я лишилась мужа и ребенка. Голос мадам Дэглуа надрывался и рассказывая своё прошлое, она переживала все события заново. – Я поклялась хранить верность своему мужу до конца своих дней. Потому я и не вышла замуж во второй раз и не переехала, так как память о Франсуа навсегда в этом доме и в моем сердце. Жюли, милая, я рассказала тебе эту историю, чтобы ты видела, что всегда можно полюбить человека, когда он любит тебя и старается для того, чтобы ваш дом наполнился счастьем для вас двоих. Мне думается, Алексей как раз из таких. Жюли обняла Женевьев Дэглуа и сама расплакалась. Её очень тронула личная история женщины и она никогда не могла подумать о том, что пришлось пережить в молодости тётушке и поражалась её мужеству и крепости духу. Жюли ничего не хотела говорит и молча обнимала женщину.