My love is a Violet color of dream

      Сказать, что буря, ворвавшаяся в его жизнь, стала неожиданностью — означает солгать. За годы жизни в объятиях войны Гилберт научился доверять своей интуиции, иначе не выжил бы. Иначе под надгробием, запечатлённым на фотографии, гнил бы его труп.       Ощущение надвигающейся опасности не помешало ему удобно устроиться на задней веранде дома, на кухонном стуле, подложить под ноги мягкий пуфик из перетянутой веревкой подушки и наслаждаться третьей книгой из цикла, описывающей путешествия персонажа по подземному миру, попивая недавно сваренный компот из яблок.       Где-то ближе к десяти часам утра, с другой стороны двора донесся звук приближающегося автомобиля. В какой-то момент он стал звучать монотонно, а затем замолчал, вместо того, чтобы уйти вправо, по дороге на Нессен, как это происходило каждый день. После минуты тишины, в его доме раздался стук захлопываемой двери и звуки удара тяжелых армейских ботинок по дощатому полу.       — Гилберт! — Знакомый голос — голос, принадлежащий призраку прошлой жизни.       У бывшего майора оставалось всего два абзаца до конца главы, и он позволил себе дочитать их.       — Гилберт, мне нужна твоя помощь! — на этот раз намного ближе, в кухне.       — Да, иду! — отозвался он, хватаясь за трость.       Едва оказавшись на кухне, Дитфрид отодвинул все предметы, стоящие на столе к стене и принялся раскладывать документы из картонной папки — карты, письма с гербом Лейденшафтлиха, зарисовки на клочках бумаги, сделанные карандашом. Как только Гилберт зашел в двери чёрного хода, полковник затараторил явно заранее продуманный текст:       — Сейчас готовится операция, по спасению части наших войск из западни в округе Дерлертива. Ты там был. Ты единственный из высшего офицерского состава, кто был там и сейчас в шаговой доступности. — Ни единой запинки, всё четко и понятно.       «Ещё бы, — подумал Гилберт, — дорога сюда длинная, у Дитфрида было время заучить текст». Он решил остановить гостя, прежде чем тот наберет скорость паровоза с закиданной по самое не могу дровами топкой.       — Дит, тормози.       — А потом, нам нужно будет… — Старший (единственный?) Бугенвиллея будто и не слышал.       — Дитфрид! — Гилберту понадобилось сжать плечо брата и развернуть того к себе, чтобы привлечь внимание. — Эй, Дит, ты забыл? Я — больше не военный, не майор Гилберт.       — Мне нужна твоя помощь. — Дитфрид воззрился на брата как на недоумка, требующего в хлебном отделе продать ему спиртное.       — Я могу сделать тебе чай.       — Какой *** чай?! — взорвался гость. — Там люди гибнут, а ты!..       Бросив оставшиеся бумаги на стол, Дитфрид схватил Гилберта за ворот рубашки, притягивая к себе. Противно затрещали нити на швах.       — Ты меня не слышал, Гил?! Нам надо спасти наших солдат! — Полковник всматривался в единственный зелёный глаз.       — Слышал, Дит. — Позволив трости свободно упасть на пол, он положил ладони поверх кулаков гостя. — Но — нет. Гилберт Бугенвиллея мертв. — Его самого поражало безразличие, окутавшее сердце. Жизни других людей, за которые раньше он воевал, теперь не имели ровным счётом никакого значения.       — Ты… — Дитфрид разжимал пальцы, которые от чрезмерных усилий свело судорогой. — Очень хорошо.       Не успел Гилберт выдохнуть от облегчения, когда, едва отпустив порванную на плечевых швах рубашку, полковник схватил под перекладину стол и рванул его от себя. Бумаги, солонка с перечницей, салфетки, чашки посыпались на пол. Закачавшись на торце, стол перевернулся на столешницу, выставив вверх четыре ножки как поверженный таракан.       — Оставайся здесь! Мы используем эту *** и без тебя!       — Не смей трогать Вайолет!       Гилберт кинулся на гостя в отчаянной попытке остановить его, но тот оттолкнул брата как котенка. В мгновение ока бывший майор оказался на полу. Боль спряталась за обидой и шоком. Это падение аукнется ему много позже — длиной бессонной ночью, заставив вспомнить, в каком шкафчике лежит обезболивающее.       — А в чём дело? — ярость Дитфрида заменила ледяная жестокость. — Гилберт Бугенвиллея мертв. А я заглянул к вам по ошибке.       Развернувшись на задниках сапог, полковник быстрым шагом покинул дом, не потрудившись даже хлопнуть дверью. Она осталась открытой настежь.       Гилберт хотел броситься следом. Резко вскочив на ноги, он почувствовал, как тело уводит вправо, а на глаза наползает тьма. Особняк Боли, как и предполагалось ранее, оставил после себя остов в молочном тумане, но от того не стал менее опасен. К тому моменту, когда он добрался до выхода наружу, машина уже уехала. Звук работающего двигателя отсутствовал. ***       Находиться в доме стало невыносимо. Собрав бумаги и с трудом поставив стол на место, Гилберт взял трость; небольшую армейскую литровую флягу, в которой плескалось грамм двести воды, повесил на пояс, размеренным шагом направился к роднику, находящемуся по ту сторону холма, в обратном направлении от города.       Хорошо протоптанная пешеходная дорожка иногда переходила в ступени, подбитые дощечками закрепленные колышками, затем вновь становилась лениво ползущей змеей с неизменным рисунком песочно-рыжего цвета. По мере продвижения вниз, между травой всё чаще встречались одинокие ветви колючего бурьяна, который, ещё дальше сменяли кустарники. В конце концов, идущий за водой человек оказывался под кронами деревьев, постепенно смыкающих свои ряды вокруг тропы. Моментально набрасывающаяся на человека прохлада в ближайшем времени станет неприятным дополнением, и Гилберт уже планировал, у кого будет покупать воду в городе. Очень жаль. У той, которая текла из этих родников, был приятный, едва уловимый сладковатый вкус.       — Мистер Гилберт! — остановил его голос, когда до источника оставалось еще минуты три ходу.       — Привет, Изма. Давай помогу. — Мужчина протянул к ней открытую ладонь.       — Нет. — Девочка убрала двухлитровые канистры за спину.       Вот так, одно слово «Нет», без объяснений. Ну, нельзя же столь прямолинейно наступать на мужскую самооценку. Даже маленьким девочкам.       — Вы за водой? Хотите, я вас подожду?       — На самом деле, я собирался прогуляться к озеру. — Пусть, в действительности, он просто шёл вперед, воду для приготовления пищи набрал вчера.       — О! Тогда я точно с вами!       — Только я тебе помогаю. — Бывший военный указал на одну из канистр.       — Ну… Хорошо. — Девочка передала емкость мужчине.       Теперь они неспешно шли по дорожке, стараясь держаться наравне.       — Вы чем-то расстроены? — спросила Изма, не выдержав тишины.       — Как ты узнала? — «Кажется, я выгляжу всё так же плохо, как и в день нашего знакомства».       — Да, никак. У вас всегда такое выражение лица. Я просто угадала сегодня.       — Ясно. — Многие люди в той, другой жизни, говорили майору Бугенвиллея о его «тяжёлом взгляде». Теперь же — оставшегося одного левого глаза.       — Так что случилось?       — Сегодня умер человек, которого я давно знал. Он долго болел, — разоткровенничался бывший военный. Нехорошо рассказывать такое детям.       — В таких случаях говорят: «Мне очень жаль», верно?       — Да. — Прямолинейность Измы ему импонировала.       Разговор ненадолго прервался, когда они вышли на поляну около пятачка воды, который местные жители именовали «озеро». Если зеркало воды было хотя бы четыре метра в диаметре — уже хорошо. Так ещё большую часть его занимали низкие камыши с выкинутыми вверх пушистыми кисточками. Сейчас, в два часа пополудни, в солнечный день уходящего лета, здесь было хорошо. В другое время суток — достаточно жутко. Громко квакали лягушки. Их голоса Гилберт иногда слышал в безветренные тёплые ночи. Девочка испугала несколько квакушек палкой, заставив нырнуть в воду и проплыть к гниющей деревяшке, держащейся недалеко от берега, затем задала вопрос:       — А если мне не жаль, я должна врать?       — Выходит, что так.       — Но я не знала того человека. О чем мне сожалеть?       — Наверное, это означает, что хочешь поддержать того, кто испытывает потерю. Хочешь разделить с ним боль утраты.       — Кому в здравом уме может понадобиться чужая боль?       Он не знал, что необходимо отвечать на вполне логичные доводы. Да и надо ли отвечать что-то вообще? Каждый сам выбирает свой путь и моральные устои, с которым он пройдёт жизнь. Имеет ли он право поправлять девочку? Сострадание? Уж точно не тому говорить о сострадании, кто бездействием подписал смертный приговор нескольким десяткам людей, а возможно, и самому дорогому человеку.       Сердце сдавило от ненависти к себе. Если бы он шёл один — обязательно закричал бы от чувства собственного бессилия. Но ни кричать, ни бежать исправлять ситуацию он не имеет права. Гилберт Бугенвиллея мёртв. Отказ помогать в операции означает не только смертный приговор для солдат Лейденшафтлиха, но и кровь людей Империи Гардарик не покроет его руки вновь.       — Мне очень жаль, что вы испытываете боль из-за смерти этого человека. Мне не нравится, когда мои друзья грустят.       — Спасибо, Изма. Это и означает сожаления.       — Да, так и есть. Нам пора возвращаться.       — Я побуду здесь ещё немного. — Произнося это, он передал ей канистру. — Прости, что не помог.       — Ничего, они не тяжёлые. До свидания!       Гилберт помахал девочке на прощание. В голове еще долго звенел голос беспечной Измы. Не смотря на то, что за эти месяцы они с Николасом стали хорошими знакомыми, а его дочь бывший майор встречал на своих прогулках чуть ли не каждый день, в мыслях он ругал юную мисс Винклер за доверие к чужому человеку. Хотя, какую опасность может представлять калека, способный без труда дойти только до собственного почтового ящика? Его восприятие никак не хотело мириться с тем, что он остался не у дел. Сидя на торчащем из земли корне дерева, мужчина наблюдал за людьми, приходящим к озеру: мальчишки, ровесники Измы, запустили несколько камушков и удалились, заметив его; девочка постарше, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, держа в руках тонкую папку, сорвала несколько пушистых веников камыша и ушла, даже не взглянув на наблюдателя. Происходящее здесь — часть его новой жизни, мирной.       Поднявшись на ноги, он прислушался, осмотрелся на тропах, следующих от родника до озера. Никого. Люди ненадолго покинули это место. Присел около ручейка, опустив пальцы в воду. Подумал о том, что жизнь, вот так точно неслась мимо него столько лет и продолжает делать это. Вдохнул полной грудью. Вместе с запахом болота пришли воспоминания: он лежит на сырой земле, с ружьем в руках и чувствует точно такой же запах. Земле всё равно, кто умирает на ней, кто станет пылью на ветру.       — Гилберт Бугенвиллея мёртв, — сообщил мужчина воде.       Он не святой, чтобы его воскрешать. Он — ещё один человек, после которого будет так же, как было до него. Цель его жизни — уловить этот момент в разрыве небытия.       Набрав в ладони холодную воду, Гилберт умылся, запрокинул голову назад, наслаждаясь ощущением капель, скользящих по коже шеи. Затекающих за ворот рубашки, уже достаточно тёплых. Гилберт Бугенвиллея, может, и мёртв, а вот он, какой-то другой Гилберт, определённо жив и хочет наслаждаться каждым днём отведённым ему на этой земле.