My love is a Violet color of dream

      К сентябрю прогулка в город Ошанц три раза в неделю стала обязательной — во вторник, в четверг и на выходные. Все четыре мили вниз он с удовольствием проходил пешком, на что уходило около двух часов. Назад же, зачастую ездил на попутке или такси. В хорошие, солнечные дни, мог сесть на автобус, доезжающий до верхнего кольца и от него, в течение получаса добраться по ровной дороге к своему дому.       Он даже нашёл подработку в продовольственном магазине. Мина Каппель, которая вот-вот должна была уйти в декрет, натаскивала его на должность администратора, также включающую в себя функции бухгалтера и отдела кадров. Сплошь бумажная работа, с которой он справлялся и даже успел ввести некоторые новшества, успешно применяемые на фронте. Оформить приёмку или выдачу в разы легче, чем прошерстить все бумаги, касающиеся подчиняющегося ему формирования, будь то рота или взвод. Женщина даже шутила, что через два года, когда она выйдет на работу, Гилберт будет её начальником. Звучало абсурдно, ведь он так многого не знал.       Закончив на сегодня все поставленные задачи, он пожелал коллегам хорошего завершения такого прекрасного дня, сам направился в строительный со списком необходимых деталей для системы отопления, заказанных Николасом. Спокойная летняя пора закончилась, и оба представителей семьи Винклер стали реже попадаться на глаза Гилберту. Отец выполнял посыпавшиеся как снег на голову заказы, дай боже, чтобы сам снег выпал не скоро. Изма же ходила в школу и сейчас очень напоминала стрекозу, которая «лето красное пропела».       Система отопления дома мистера Хайдриха оказалась значительно поистрепанной, требовалась замена некоторых участков труб и пары кранов. Николас клял старого знакомого на чём свет стоит, поминая всеми известными ему ругательствами, недоумевая: «Неужели нельзя было покрасить трубы вовремя, а не ждать, пока их сожрёт ржавчина?»       Идя по тротуару, бывший военный то и дело заглядывал в список, играя сам с собой в игру «запомни несколько предметов». Поскольку в строительном необходимо было купить всего три позиции, после горизонтальной черты шёл перечень продуктов. Когда-то Гилберт то ли прочитал, то ли услышал от кого-то, что подобные игры тренируют память. Глядя на список, он пытался запомнить как можно больше предметов и назвать их по порядку, или хотя бы назвать все. Для погружённого в свои мысли мужчины внезапно выскочившая из-за поворота и врезавшаяся в него девочка стала полной неожиданностью. Из одного порвавшегося бумажного пакета на тротуарную плитку посыпались недавние покупки.       — Извините! — пропищала она.       — Изма? — Он и не признал её сразу, в школьной форме, с затянутыми в тугой пучок волосами. Ничего общего с её летним образом.       — Простите, мистер Гилберт! — ответила юная мисс Винклер даже не подняв голову. Сгребя всё в охапку, девочка вскочила, как кузнечик, продолжая свой путь.       Чтобы поднять плоский пакет, на этикетке которого значилось «скатерть», Гилберту пришлось опуститься на одно колено. Наклоны и повороты всё еще доставляли неудобство в пояснице, вопреки частым прогулкам, профилактическим мерам, которые он не забрасывал: всё так же исправно носил медицинский корсет, кое-как делал себе массаж, преимущественно растираниями. Ему казалось, что привыкнуть к металлическим штуковинам в собственном теле — невозможно.       — Эй, Изма! Ты что-то потеряла!       Девочка затормозила, резко развернулась на сто восемьдесят градусов и подбежала к окликнувшему её мужчине.       — Простите, мистер Гилберт! — Лицо было такого цвета, что хоть спички поджигай, выбившиеся из тугой причёски волосы облепили взмокшие лоб и щеки.       Выхватив из его рук плоский пакет, девочка вновь развернулась бежать обратно, но застыла, наблюдая, как автобус, на который она опаздывала, вывернул из-за угла и удаляется от неё.       — О, нет! Постойте!       На этот раз ноги не подвели и она успела сделать шаг, готова уже была перейти на бег, когда Гилберт остановил юную мисс Винклер, ухватив за плечо.       — Куда через дорогу бежать собралась?       «Ох уже эти девушки, вечно несутся сломя голову, не разбирая, что под ногами и кто рядом», — думал он про себя, улыбаясь Изме. Поднятая левая бровь демонстрировала укор.       — Следующий автобус через час! Я и так не успела приготовить пирог.       — Твой папа больше обрадуется тебе живой, чем пирогу.       — Это не для папы! Мама сегодня приезжает! — Слёзы навернулись на глаза девочки, держались на самом краю век, прямо над густыми нижними ресницами.       — Тогда сейчас поймаем машину. — Он выпрямился, огляделся.       — Но это дорого.       — Нет. Тем более, я всё равно не смогу дойти пешком сегодня обратно. Эта погода меня добивает.       Он ни разу не солгал. Деньги, исправно приходящие теперь раз в две недели, он тратил исключительно на еду. Много ли надо человеку, у которого чуть ли не полугодичный запас армейских сухпайков занимает кухонный гарнитур? С полдюжины денежных конвертов так и валялись нераспечатанными.       Что же касается погоды — она действительно портилась. Настойчиво дул северный ветер, нагоняя на эти края серьёзные холода. Не те двух-трёхдневные дожди, что предшествовали бабьему лету; хотя и тогда он чувствовал себя не лучшим образом. Сейчас, в преддверии настоящей осени, всё его тело ныло от призраков из Особняка Боли. Они протягивали к нему эфемерные, прозрачные руки, оглаживая спину, голову, пустую глазницу. Гилберт заставлял себя подняться с постели и выйти из дома. Сегодня он ещё мог это сделать, что же касалось завтра — то вероятнее всего, несколько ближайших дней он проведет в постели, мучаясь от мигрени и не имея возможности сесть.       — На машине — так на машине. — Довольно улыбаясь, девочка семенила рядом с мужчиной.       Остальное время они шли до того участка, где дорога разделялась надвое и одна огибала город кольцом, а другая уходила на запад, в сторону их домов. Изма дождалась, пока он вскинет руку, чтобы затормозить автомобиль, и тогда произнесла:       —Вы зайдёте к нам в гости.       — Зайду обязательно, но не сегодня. — Пока что машины проезжали мимо.       — Сегодня, мистер Гилберт. Чем больше людей — тем лучше. Много кто ушел туда, как и мама. Мало кто вернулся.       Увидев выражение лица Измы, ту хорошо знакомую, всепоглощающую печаль, мужчина понял, что не в силах отказать. Он ещё немного сопротивлялся, но уже скорее по инерции:       — Она же меня совсем не знает.       — Знает. Я рассказывала о вас в письмах. А вам рассказывал о маме папа. Так что, вы немного знакомы.       — Если так судить, все люди знакомы друг с другом.       В ответ она неопределённо хмыкнула. Вроде как звук этот ничего не означал, а с другой стороны, говорил: «Как можно не знать об этом в таком возрасте, мистер?»       Мигнув фарами, четырёхместный автомобиль остановился в двух метрах за ними. Водитель — хозяйственного вида мужчина средних лет в коричневом клетчатом пиджаке — сам вышел из салона, чтобы открыть дверь мужчине с тростью и девочке.       — Мисс Винклер, давно вас не видел!       Изма застыла перед водителем, силилась вспомнить, откуда он может знать её. Она его не знала — это уж точно. Спас от конфуза девочку бывший майор:       — Спасибо, что остановились, сэр, — и протянул руку, — меня зовут Гилберт.       — Питер Шенк, — на рукопожатие он тоже ответил.       Глаза девочки наполнились пониманием — этот мужчина — отец её школьной подруги, которая была самой маленькой — шестой в их большой и дружной семье.       — Так вас подкинуть домой?       — Да, да! Сегодня мама приезжает!       Про себя Гилберт отметил, что Изма даже не постаралась пригласить мистера Шенка на скромное домашнее празднование. ***       Питер остановил свой автомобиль у подъездной дорожки как раз в тот момент, когда другая машина медленно отъехала, направляясь в город.       — Опоздали, — упавшим голосом произнесла Изма.       — На автобусе всё равно бы опоздали, — попытался приободрить девочку Гилберт. Вышло с точностью да наоборот.       — Удачного вечера! — пожелал водитель, мягко нажимая на педаль газа.       От предложенных Гилбертом денег он отказался, поморщившись. «Где это видано, с соседей деньги за помощь брать?». Бывший майор улыбался, опустив уголки губ вниз. «Ведь ты же сам хотел такой жизни», — думал он про себя.       Мужчина помог Изме, открыв и придержав входную дверь, а также забрав один из пакетов. В доме витал сладковатый запах выпечки.       — Папа! Я вернулась! Я с Гилбертом!       На высокий голос девочки откликнулся не отец. Силуэт, засвеченный солнцем со стороны кухни, возник в дверном проёме.       — Изма! — прозвучал приятный женский голос.       Оставив все покупки на ближайшем низком стуле, девочка бросилась обнимать мать. Заметив, что один из пакетов собирается вот-вот упасть, Гилберт дёрнулся вперед, в попытке предотвратить это, позабыв про боль, про штифты в спине, про надвигающуюся непогоду. Были минуты, когда про них можно было забыть, но они, особенно — Боль, всегда держались за тело мужчины крепкой хваткой и не отпустят до конца его жизни. Внезапная красная вспышка пронзила его спину, выбила воздух из легких, поставила на колени, проникла в голову, разлилась высокочастотной пульсацией. Бумажный пакет упал на пол, высыпая содержимое — жёлтые яблоки с красным боком — на ковёр.       — Мистер Гилберт! — наслоилось на ощущение, накинувшееся на бывшего майора.       Ему казалось, что развалины Особняка Боли мгновенно восстановились. Он пребывал в комнате, скорее даже — коробе, из всех поверхностей которого к нему тянулись то ли шипы роз, то ли осколки стекла.       — Медленно выдыхайте, — негромко, но требовательно.       Гилберт почувствовал, как кто-то положил руки на правое плечо и торс, осторожно направляет его тело назад, и боль отступает. Она подобна змее с капюшоном в момент защиты своей территории. Перед собой бывший майор видел очертания женщины. В какой-то момент он едва не выдавил из себя «Вайолет?». Сморгнув слезу, которая размывала окружающий мир, он упёрся взглядом в серые глаза женщины. Коротко стриженные, светлые, но явно крашеные волосы ввели его в заблуждение.       — Дышите медленно и неглубоко.       Она не только говорила ему что делать, но и показывала, как, своим примером. Делая выдох, она складывала бесцветные губы трубочкой. Выработанная на войне привычка оценивать людей в критической ситуации вцепилась в его мировосприятие мёртвой хваткой. Эта женщина вела себя, как первоклассный профессионал.       — Всё хорошо, сейчас пройдёт, — наконец выдавил он из себя.       За то время, которое он просидел на полу, быстро ища выход из Особняка Боли, вокруг собралась вся семья Винклер. Женщина поднялась на ноги, чем заставила гостя впасть в ступор. На ней было красивое кремовое платье с юбкой длиной чуть ниже колена. В пространстве между краем кружева и до кожаной туфельки на невысоком каблучке он увидел, что её левая нога представляет собой биомеханический протез.       В поле зрения возникла открытая ладошка повернутая линиями судьбы вверх. Взгляд Гилберта проделал путь от кончиков её пальцев до лица, чтобы вновь встретиться с серыми глазами.       — Спасибо. Я сам.       Несмотря на то, что весь его вид и даже голос выражали полную покорность, он нашёл около себя выроненную трость и с её помощью поднялся на ноги. Николас сделал рывок, желая помочь гостю, но жена остановила его, вскинув брови и коротко мотнув головой из стороны в строну.       — Простите за то, что я здесь устроил. Я — Гилберт.       Протянутую гостем руку сжали две тёплые женские ладошки. Представляясь, она наклонила голову немного влево:       — Аннабель. Я столько о вас слышала! ***       Что именно он делает на ужине в честь воссоединения семьи, Гилберт не мог взять в толк. Кроме него, других соседей не пригласили. Семья Винклер заставила небольшой круглый стол разными домашними вкусностями. Похоже, его роль состояла в том, чтобы занимать четвёртый стул и внимательно слушать воспоминания Николаса, Аннабель и Измы. Бывший майор несколько раз ловил себя на том, что смотрит на хозяйку дома слишком долго, слишком пристально, слушает, затаив дыхание. Одновременно не слышит. Он не может оставить мысли о её биомеханической ноге.       Из некоторых фраз, обрывков рассказа, он понимает — эта травма произошла давно, не менее шести лет назад (он даже не знал тогда Вайолет). Всё это означает, что она была гостьей Особняка Боли точно так же, как и он. И Аннабель вновь вернулась на фронт после восстановления. Уехала из дома, оставив мужа с дочерью ждать, надеяться, засыпать с мольбой о встрече. Ради чего?       Она улыбалась, смеялась, ела с хорошим аппетитом. Эта женщина носила красивое платье, не стесняясь выставить на обозрение чудо медицинской инженерии, заменившее ей ногу. Гилберт не мог понять причин всего этого.       Когда от вкусного яблочного пирога на белых фарфоровых тарелках остались только крошки, гость кинул беглый взгляд в окно, которое застлала темнота. «Придется добираться пешком», — констатировал он для себя. В такой час здесь редко проезжала машина. «Будет время задать себе несколько вопросов». А думать действительно было над чем. Произошедшее сегодня постоянно возвращало к последнему разговору с Дитфридом. Он не просто отказал старшему брату в помощи, а прогнал его.       — Гилберт, всё в порядке? — спросила Аннабель.       — Да, простите, я задумался.       — О чём?       — О том, что мне пора домой. В десять выключат уличное освещение.       — Позвольте составить вам компанию? — Вот от кого Изма переняла прямолинейность — от матери.       Идти в одиночестве по грунтовой дороге, освещённой лишь звездами — романтично, но не в его состоянии. Ещё хуже — с чужой женой рядом. «Как я мог перепутать её с Вайолет?». Ему стало стыдно за присутствие здесь, за все взгляды и за то, кем он был.       — Я хочу посмотреть, правильно ли вы управляетесь с моей тростью, — подметив замешательство Гилберта, она взяла полностью ситуацию в свои руки. — А Николас и Изма пока что приберут дом к моему возвращению.       Бывший военный был вынужден согласиться. После героической попытки поймать пакет с яблоками, его спина всё ещё ныла. Тростью он воспользовался, как только вышел за порог дома. Бескрайняя благодарность к этой заботливой женщине наполняла душу. Николас не сказал, кому принадлежала трость раньше, а сегодня всё стало на свои места.       — Таким образом, я автоматически стал вашим пациентом, — затянувшуюся тишину он решил прогнать шуткой.       — Да. У вас наверняка много вопросов, на которые здесь некому ответить.       На темнеющее небо действительно высыпали звезды, как кристаллы сахара, прямо жменями. Воздух был достаточно прохладен, заставляя их застегивать до конца воротники пальто. Теперь Гилберт был благодарен женщине за настойчивость в той же степени, что и за заботу.       — Почему после травмы вы вернулись на фронт? — Подобная прямолинейность давалась ему тяжело. У женщин семьи Винклер есть чему поучиться.       — Я думала, вы спросите про ногу. — По голосу было слышно, что Аннабель улыбается. — Я, почему-то не могу воспринимать вас как военного. А ведь вы на поле боя видели куда больше и страшнее, чем я в лазаретах. К нам хотя бы попадают живые.       Гилберт тоже ожидал от неё того, чего ожидать не имел права — быстрого и ясного ответа. Он уже успел перебрать десятки вариантов, от пресловутого чувства долга до личной ответственности, которую медсестра решила поставить выше своей семьи. Когда она продолжила, мужчина жадно ловил каждое слово.       — Я просто не смогла иначе. Хотела не возвращаться, но не смогла. Иногда, в спокойные дни, когда я не падала от бессилия на койку и не забывалась в снах, я думала: «Зачем всё это? Ради чего я оставила свою девочку?». Каждое утро вставала и вновь занималась тем, что умею. И знаете что?       — Что? — эхом отозвался он.       — Я не нашла ответа. Сегодня я вернулась домой, потому что сделала свою работу. Во времена мира не будет лазаретов. Но если бы что-то изменилось в худшую сторону — я бы осталась там. Не знаю почему. Если действительно закончится война — мои знания нужны будут здесь.       — Для таких, как я, — закончил он.       — В том числе. Если скажут вернуться — я вернусь. Поэтому я молюсь каждый вечер, чтобы всё поскорее закончилось. Теперь спросите меня про ногу? — резко сменила тему и тон Аннабель.       — Зачем? — недоумевал он.       — Все спрашивают.       — Не спрошу. Скажу только, что вы прекрасно смотритесь в этом платье.       «Прекрасный. Раньше я не знала этого слова»       — Спасибо, Гилберт. А вы отлично управляетесь с моей тростью. — Она почти смеялась.       — Я верну её в ближайшее время.       — Не нужно. Она мне больше не нужна!       Женщина крутанулась, заставив подол юбки приподняться над коленями. Она казалась сказочной, невесомой, юной, нереальной, плодом уставшего разума. Бывшему военному пришлось доказывать самому себе, что у Аннабель есть муж и ребенок, а сам он совсем недавно сидел за столом их скромной кухни. Ещё она только сегодня вернулась с фронта и вопреки всему радуется жизни.       — Назначаю вам плановый осмотр на послезавтра, — сказала она, когда Гилберт остановился около своего почтового ящика. — Как только я разберу свои вещи — обязательно приготовлю фаршированные сливы! Вы должны их попробовать.       — Хорошо.       Отказываться от домашней еды, которая по сравнению с его кухонными подвигами была произведением кулинарного искусства, Гилберт не мог себе позволить.       — Будьте осторожны на обратном пути. — Мужчина протянул руку.       — Хорошо. Здесь всего двадцать минут прогулочным шагом. — Она легонько коснулась его пальцев своими.       Не стал он уточнять, что с первого раза, с того самого, когда он познакомился с Измой и до сегодня, его результат с часа десяти улучшился до двадцати минут. Каждая выигранная секунда давалась ему изнурительным каждодневным трудом. ***       В попытке смыть усталость он принял душ. Завернувшись в тёплый махровый халат, протопал через все комнаты в спальню. Забираясь в холодную постель, думал о резиновой грелке, наполненной кипятком. Надо обязательно купить такую и пижаму… И пару одеял.       Согревшийся, уже готовый уснуть, Гилберт вдруг открыл глаза, всматриваясь в тьму ночи. Ответов на его вопросы не было и не будет. «Как я мог перепутать её с Вайолет?» и «Где моя любимая?» — мучили его, лежащего на правом боку. На левом он нашел другой репертуар: «Гилберт Бугенвиллея мертв?», «Кто я теперь?».       Воспоминания уходили всё дальше и дальше в прошлое, как книга с картинками, которую листаешь в обратном порядке. Главный герой становится всё моложе с каждой перевернутой страницей. Вот он отказывает своему брату в помощи, тем самым отрекаясь от прошлого. Перед этим знакомится с семьей Винклер, захваченный идиллией мирной жизни, решает изменить себя. Хотя и так изменился, из-за чего лежит в больнице, думая каждую секунду над смертью, гадая, так ли ужасен её облик по сравнению с болью. Или войной. Кто из трёх сестёр страшнее? И, в конце концов, только в действительности это не конец, а самое что ни на есть начало, он стоит на одном колене перед голубоглазой девочкой. Она кажется хрупкой и беспомощной. Он такой же. Они созданы, чтобы защищать, помогать друг другу, быть вместе, любить.       «Я люблю тебя, Вайолет», — думает он, а из груди вырывается предательское:       — Нет!       От всех страхов, из-за совершенных ошибок. Нет, нет, НЕТ! Он должен был помочь Дитфриду, не смотря на то, что старший брат такой…       — Каким и должен быть, — сообщает Гилберт пустой комнате. — И я должен быть тем, кто я есть.       Гилберт Бугенвиллея жив. Смертельно устал, хочет покоя, спрятался ото всех, желает мирной жизни или умереть. На второе он точно не имеет права. Мирная жизнь возможна только в стране, которая не находится в состоянии войны. То, что боевые действия до сих пор не добрались до этих краёв — его заслуга, в равной степени, как и Вайолет, как и других солдат, которых тысячи и тысячи. Не только тех, кто держит оружие. Медики, связисты, логисты и даже простые граждане Лейденшафтлиха защищают самое дорогое, что у них есть. Из этих понятий, таких, как семья, дом, друзья, любимая работа — складывается страна.       В два часа ночи он встал с кровати с твёрдым намерением действовать. Боевой задачей, состоящей из нескольких важных и тяжелых этапов. Первым будет написание письма Дитфриду. Адрес ему хорошо знаком, прожил там двадцать шесть лет, как-никак.       Он поможет, он примет вызов, благодаря ему и всем остальным бойцам всех фронтов эта война, наконец, закончится. Изма сможет засыпать, глядя на улыбку матери, а сам Гилберт наконец-то увидит свою возлюбленную. Пусть это произойдет не завтра, не через неделю или месяц, но всяко раньше, чем без его участия.       Положив белый лист бумаги на книгу, держа её на коленях, он начал письмо с имени брата:

«Дитфрид…»