My love is a Violet color of dream

      На этот раз появление полковника Бугенвиллея было вполне ожидаемым событием. Ответное письмо пришло с очередной выплатой в середине октября. Гилберт расстарался приготовить сносный обед ради такого случая и даже купил в местной кондитерской пирожных. К сожалению, торта, подобного тому издевательству, которое оставил Дитфрид в честь его выписки из больницы, в утро понедельника у них не нашлось.       За окном стояла приятная теплая погода. Ночи и те не отпускали нагретый за день воздух. Прямо-таки второе бабье лето. Прогулки к источнику или в город, затерявшийся в сочных цветах горящей огнем и золотом листвы, отвлекали от тревог.       Дитфрид вошел в дом без стука, по-хозяйски, как всегда, с ровной спиной и гордо поднятой головой. Он прямо-таки живое воплощение Лейденшафтлиха. «Был ли я таким когда-нибудь?» — задавался Гилберт вопросом в прошедшем времени, уверенный на сто процентов, что достичь прежнего своего уровня уже не светит.       — Я привёз тебе подарок, — произнеся это, Дитфрид положил на кухонный стол, едва вытертый от крошек, зажатые до того в ладони майорские погоны и ту самую медаль, которая полагалась майору.       «За доблесть и отвагу», — прочитал на круглой металлической бляшке Гилберт, затем спросил:       — Посмертно?       — О чем ты, Гил? Майор Бугенвиллея выполняет особое задание.       — Как быстро заканчивается мирная жизнь.       — Мне нужны твои мозги. Расстояние в сто пятьдесят километров совершенно не проблема. На передовую тебя не отправят.       — Это уж точно. — Рука сама потянулась к повязке скрывающей пустую правую глазницу. — А Вайолет?       — Её?.. Ты же знаешь, все службы обязаны выполнять приказы военных структур, иначе их сочтут предателями. В том числе и почтовые. Не делай такое лицо! Она выносливее, сильнее тебя.       — Ты предлагаешь мне отправить любимого человека в самое пекло?! — сорвался майор.       — Чёрт, Гилберт, доведи хоть что-нибудь до конца! Сначала ты прогоняешь меня, желая жить мирной жизнью, потом сам пишешь письмо, говоря, что готов помочь! Теперь ты мне ставишь условия, при этом сам скрываешься от этой самой любви, о которой кричишь на весь дом! Хватит убегать!       — Я хочу защитить её!       — От самой себя?! Да пойми же ты, война живет в нас. Она — наша неотъемлемая часть. Я не буду отдавать приказов Вайолет. Но и без них она будет бросаться, как ты сказал, «в самое пекло». Потому что она умеет завершать всё, за что берется. Тебе есть, чему у неё поучиться.       — Я думал, ты ненавидишь Вайолет.       — Я могу судить о ней объективно. — Он немного подался назад, завел руки за спину.       — Так что там у тебя за операция на носу?       — Ситуация в Менасе обострилась. — Дитфрид начал выкладывать на стол бумаги из своего портфеля. — Ктригальские партизаны играют в войнушки, а нам за ними разгребать. — Первым делом полковник открыл карту. — По нашим сведениям, экстремисты, которых не корми, а дай повоевать, заодно и заработать, сейчас на этом участке. — Провёл карандашом по карте. — Если они двинутся дальше на запад, часть Ктригальской фракции, разбившей лагерь здесь… — Поставил точку около названия Минас, — будет отсечена он нашего снабжения и защиты. Мы не успеваем… Эй, Гил, ты меня слушаешь?       Нет, он не слушал, Гилберт не мог отвести взгляд от шевелюры Дитфрида. Он не мог перестать рассматривать темные волосы, в которых появились серебристые нити.       — В чём дело?       — А? Нет, ни в чём. Я просто… У меня бывает.       — Да, доктор Стефансон говорил, что ты можешь иногда задуматься и не реагировать на внешний мир. Часто с тобой такое? — В голосе его слышалась неподдельная тревога.       — Нет. Но, наверное, я уже не способен давать какие-то советы. — Какая чушь, ведь, работая с миссис Каппель, он редко допускал ошибки, и тем более, ей ни разу не потребовалось спрашивать «Гилберт, вы о чём-то задумались?».       — Ты просто отвык. Почти полгода просидеть в такой глуши. Может, стоит переехать поближе? В город покрупнее, например, в Цин-Эльтер.       — Нет. — Вот это категоричное «нет» Гилберта скоро будет вызывать нервный тик у старшего брата. Майор решил смягчить ответ, добавив: — Ещё время не пришло. Давай, что там с Менасом?       Под рассказ полковника Гилберт вновь ушел в свои мысли. Слушая в пол уха, он строил цепочку связей между увиденным и так обеспокоившими его и прошлыми визитами брата.       — Гилберт!       — Что? — Он огляделся, будто вынырнул из воды, оценивая, как далеко до берега.       — Давай возьмём перерыв, и ты додумаешь свои думы. Потому что последние пять минут я общаюсь с мебелью. — Поразительно миролюбивый тон для старшего Бугенвиллея.       — Хорошо. Давай я сделаю чай.       — А что-нибудь покрепче у тебя есть?       Держа в руках пустой чайник, Гилберт воззрился на брата как на ненормального. «Крепкий чай», — эту шутку он оставил при себе. С каких пор Дит пьёт во время службы? На немой вопрос, отразившийся в оставшемся целым зелёном глазу, Дитфрид ответил:       — Мы здесь надолго. Я, скорее всего, останусь на ночь.       — У меня всего одна кровать.       — Есть ещё диван. Или он занят твоим иллюзорным котом? — Ухмылка сделала его прежним Дитфридом.       — Да, и зовут его Вирни.       Когда чай был готов, братья вышли на заднюю веранду дома, расположились на стульях с мягкими подушками для сидения. Иногда Дитфрид набирал в грудь воздуха, чтобы сказать, поделиться своими рассуждениями. В итоге шумно выдыхал, продолжая вести взгляд с одной стороны на другую, рассматривая пейзаж. Гилберт же поступал так, как ему посоветовали, и додумывал свои мысли, которые были до прозаичности простыми, но в то же время важными.       При дневном свете седые прожилки в заплетенной косе полковника становились ещё более различимыми. Когда это случилось? За время пребывания в больнице Гилберт имел возможность наблюдать его макушку с завидной регулярностью — Дитфрид сильно наклонялся вперёд при чтении. Присутствовала ли седина тогда? Копаясь в ящике памяти, майор Бугенвиллея склонялся к положительному ответу. Просто ему было не до чьих-то проблем, особенно, когда боль проталкивала тупые штыри в его голову. Если то, что он вспоминает — правда, седины в волосах старшего брата прибавилось в период между последним совещанием в штабе и днём, когда Гилберт пришёл в себя в больнице.       «Его так подкосило случившееся со мной в Энтансе?», — спрашивал майор у себя, боясь узнать правду. Он так глубоко ушел в себя, что даже не заметил, когда Дит повернул голову, встретился с ним взглядом.       — Гилберт, может, поделишься своими переживаниями?       До того смотрящий в пустоту глаз сфокусировался на лице полковника. Когда младший брат улыбнулся, Дитфрид понял две вещи: ему сейчас солгут, и то важное, что отвлекало такого хорошего стратега, как Гилберт от дела, касается его. Какие-то страхи, какие-то переживания представлены в жизни верного солдата Лейденшафтлиха его персоной.       — Где сейчас Вайолет? — спросил майор.       — Я же тебе говорил: там, где ты её и оставил — в почтовой компании «С.Н.» Ходжинса. Работает автозапоминающей куклой. Можешь себе представить?       — Могу. — Он лишь порадовался скривившемуся от непринятия лицу брата.       Если майору довелось перебрать столько вариантов собственной жизни, то и Вайолет не меньше. Он смог решиться, она тоже. По-другому и быть не может. А в самом Дитфриде осталось гораздо больше привычного и знакомого, даже после всех переживаний.