Время перед революцией

Это была обычная виниловая пластинка в старой пожелтевшей и обтрепавшейся обложке, одна из тех, на которых записывали музыку ещё до войны. Давным-давно, ещё до того как появились студии звукозаписи и электронные устройства, а для школьников это, казалось, было вечность назад. Но именно эта незатейливая вещица из прошлого столетия вызвала интерес куда больший, чем стоило ожидать. — Я не хочу идти домой, — последнее слово Милли странно протянула, словно это была строчка из какой-то известной только ей песенки. — Дело твоё, — Ламперуж с равнодушным видом запихнул учебник в сумку. — Только зачем нужно было приходить к нам в класс? Ривал недоумевающе переводил взгляд то на девочку, то на друга. Каждый раз, когда они разговаривали, Кардемонд мечтал вклиниться в беседу (как правило, всегда интересную), но нужного момента почти никогда не представлялось: словно младшеклассник и разговор старших школьников. Вот и сейчас мальчик с задумчивым видом смотрел на друзей, не зная, что сказать, чтобы не показаться глупцом, который лезет не в своё дело. Нина же сидела, читая учебник по физике, и иногда поднимая глаза: не решили ли товарищи свои проблемы. Милли выждала минуту театральной паузы с загадочным выражением лица, какое бывает у людей, знающих что-то особенное и намеренно не скрывающих этого. — Я — будущий президент студенческого совета! — гордо заявила Эшфорд, спрыгнув с учительского стола. — Скоро такие собрания станут частью вашей школьной жизни, — подмигнула она, продолжая улыбаться той же загадочной улыбкой. — Всё равно, какая связь между нами, твоим будущим постом президента и тем, что тебе не хочется идти домой? Не вижу здесь логики, — пробубнил Лелуш, застёгивая сумку и стаскивая её со стола. — Меня ждёт Наналли, ты прекрасно знаешь, Милли. — Не будь занудой, — протянула девочка и, опередив Лелуша, встала у двери, смотря сверху вниз на недовольное лицо мальчика. — О Наналли позаботится Саёко, ты же знаешь. Кроме того, ты же должен как-то участвовать в школьной жизни. — Я хожу в шахматный кружок, — тихо произнёс Лелуш, думая, как бы извернуться и сбежать из класса. — Шахматный кружок? Лелуш, ради Бога, неужели ты думаешь, что я поверю: ты появляешься там всего пару раз, разносишь в пух и прах своих соперников, а потом с чистой совестью не появляешься неделю или две. Ривал прыснул в кулак, а Нина равнодушно поправила очки. Милли быстро им улыбнулась, заметив, что её шутливое выражение имело успех, а потом с гордым видом снова посмотрела на Ламперужа. — Ты следила за мной? — кажется, мальчика это совсем не удивило, наоборот, что-то в его лице неуловимо изменилось, отчено Эшфорд решила: он знал это и раньше, просто она сейчас подтвердила его теорию. — Милли, дай пройти. — Следила, конечно! Я же должна знать, чем ты занимаешься. Родителей у тебя нет, сестра дома с горничной, поэтому я беру тебя под свою опеку как старшая сестра! Мальчик устало закатил глаза, мечтая оказаться в тишине и покое дома, а не тратить время с неугомонной блондинкой, которой просто скучно сидеть одной. Конечно, он был благодарен Милли за заботу во время болезни, но это было одним из тех секретов, которым не положено выходить за стены особняка. — Да ладно тебе, Лелуш, — Ривал, явно намереваясь разрядить обстановку и помочь Эшфорд, шустро спрыгнул с парты, положил руку на плечо друга и заговорщицки подмигнул подруге. — Ну посидишь с нами час-полтора, а потом все разойдёмся. Мы же будущий студсовет, значит, должны хорошо общаться. — И-мен-но, — намеренно чётко деля слово на слоги, улыбнулась Милли. — Но, впрочем, я знаю, чем тебя заинтересовать. Лелуш закатил глаза и мысленно перечислил все уже знакомые ему методы Эшфорд по завлечению и запугиванию. Конечно, сначала Милли затеяла очередную разборку с Лелушем, просто из нежелания идти домой, основанную на недовольстве Ламперужа, поиске здравого смысла и логическом разъяснении того, почему он, Ривал и Нина должны сидеть в аудитории вместе с подругой. При этом Лелуш надеялся, что Милли не решится упомянуть о том, как она ухаживала за ним во время недавней болезни. Разборки продолжались бы ещё долго и перешли бы в завуалированные оскорбления, если бы Эшфорд не вспомнила о пластинке, лежащей в школьной сумке. Это была обычная виниловая пластинка в старой пожелтевшей и обтрепавшейся обложке. Но именно интерес к ней отвлёк от постоянных разборок и недовольств. — Где ты её нашла? — поинтересовался Лелуш, пытаясь разглядеть на обложке обёртки название и исполнителя. — Дома, в подвале, — пожала плечами Эшфорд, сидя на учительском столе и болтая ногами. — Я искала что-то интересное в старых вещах дедушки и нашла её. Кстати, дедушка сказал, что, возможно, пластинка, лежащая в ней, не совпадёт с названием на обложке, даже если и удастся что-то разглядеть. К тому же я уже пыталась рассмотреть, можешь не напрягаться. Ривал, которого больше интересовал вид вещицы, а не музыка, записанная на ней, уже хотел потянуться и взять пластинку в руки, но Милли легко шлёпнула его по руке. — Не трожь! Она очень хрупкая, ты её повредишь, — необычно строго сказала она, и Кардемонд, потупившись, отошёл к своему месту. — Я бы хотела её послушать, — вздохнула Милли, бережно взяв со стола пластинку, нежно провела рукой по выцветшей картинке, словно это могло вернуть поблекшие краски и по крупицам восстановить утерянный рисунок с названием. — Как думаете, что там записано? Она каждый раз пыталась представить музыку, но всякий раз произведение было разным, как и атмосфера места, где она должна была звучать. И из-за этого боязнь разочароваться в композиции всё возрастала. В глубине души Милли боялась, что это окажется не ритмичный джаз, не энергичное танго или мелодичная симфония, хотя полноценное представление она имела только о последнем, а какая-нибудь заурядная песенка, вроде тех, что звучат по телевизору или на открытых концертах. — О, может быть, джаз? — тут же встрепенулся Ривал. - Или какая-нибудь электронная музыка. Ну. Такие ещё на вечеринках в клубах ставят. — Может быть, поп? Или классика? — робко произнесла Нина. — Проще найти граммофон и послушать, — выдохнул Лелуш, не понимая смысла творить пустые догадки. — Если ты нашла его у себя в подвале, то, возможно, там есть и на чём можно её послушать. — Неа. Ничего похожего, — Эшфорд мотнула головой, а потом задумчиво поднесла палец к губам. Но можно поискать в музыкальном классе! Воодушевившись собственной идеей, она резво соскочила со стола и, зажав под мышкой обёртку с пластинкой и схватив удивлённого такой наглостью Ламперужа за руку, чтобы не думал отнекиваться или сбежать, потянула за собой с командным кличем: — Вперёд! На протяжении всего пути до кабинета она не отпускала руку мальчика, но и не оглядывалась, чтобы загадочно подмигнуть ему или улыбнуться, а Лелуш покорно бежал следом, думая о том, что зря он попался на удочку Эшфорд, и иногда оглядываясь на Ривала с Ниной. Музыкальный класс, освещённый ярко-оранжевым заходящим солнцем, встретил их запахом партитур, стоящих на пюпитрах и лежащих в беспорядке на стульях, шкафах и лакированного дерева инструментов. Казалось, музыка до сих пор звучала здесь в невесомости атмосферы протяжными звуками скрипки и виолончели, гулким — труб и саксофонов, гармоничными пассажами фортепиано. Милли уверенно прошествовала в класс, а Ламперуж на мгновение остановился, не решаясь так же уверенно прошествовать за подругой, а потом прошёл вслед за ней, подгоняемый Ривалом. — Должно быть, он в подсобке, — уверенно кивнула сама себе Эшфорд, бегло осмотрев кабинет и не найдя искомой аппаратуры. Лелуш чуть нахмурился, не понимая, как можно так быстро заявлять о чём-то, даже толком не приглядевшись. Он осматривал стоящие инструменты, блестящие в лучах уходящего солнца лакированными боками и тусклыми струнами, местами мятые или пожелтевшие, партитуры и ноты в сборниках и отдельными листами. Ламперуж слышал, как Милли направилась прямиком к небольшой двери в дальней части музыкального класса вместе с Ривалом и Ниной, не знающей куда себя деть при таком неожиданно активном повороте событий, но не пошёл вслед за ними. Инструменты неожиданно увлекли его гораздо больше пластинки и поисков граммофона. В гладких отполированных боках он видел Кловиса, увлечённо водящего смычком по струнам скрипки и извлекающего звуки какой-то дивной мелодии, названия которой Лелуш не помнил, Юфемию и её весёлую мелодичную трель на серебряной флейте. Наверное, из всех видов творчества музыка увлекала его больше всего — её перетекания звуков, гармоничность и стройность аккордов, чёткие и ритмичные гаммы. В небольшом фортепиано из чёрного дерева Лелуш видел себя — того ребёнка с чистым и невинным взглядом, который был счастлив сыграть матери и Наналли новое произведение, и свою радость от удачного выступления, когда выдавалась возможность. Уже всё ушло, за несколько лет стало лишь воспоминанием о счастливых годах детства, но всё равно появилось мимолётное желание сесть и сыграть что-нибудь. Однако это могло повлечь за собой ненужное внимание, поэтому всё, что мальчик себе позволил, — это наиграть короткую мелодию рукой в воздухе, словно перебирая невидимые клавиши. — Лелуш, что ты там застыл? Никогда инструментов не видел? — шутливо позвала его Милли, высунувшись из дверного проёма. — Или мы будем слушать пластинку без тебя. Подсобка, где источником света была лишь небольшая лампа на потолке, оказалось небольшой, заставленной шкафами с нотами и коробками, казалось, насквозь пропитанной едким запахом лака. Ривал уселся на коробках, Нина топталась около граммофона, боясь подойти поближе к мальчику, но и не зная, куда сесть и что ей делать. — Нина его смогла настроить, представляешь! — потянула Эшфорд Лелуша за руку, и мальчик заметил, что Эйнштейн чуть залилась краской от непривычного и эмоционального комплемента. — Милли, думаю, ты дальше справишься сама, — тихо пролепетала она и поспешила отойти, освобождая дорогу подруге. Сквозь шум помех в тишине музыка рисовала образы далёких тихих краёв, где цветут луга и не существует огромных небоскрёбов из стекла и металла, где в спокойствии правит природа, а люди живут завтрашним днём. Песня была простая, из тех, что называют сельскими, но хоть неизвестный исполнитель пел по-английски, никто не разобрал точно слов, лишь отдельные фразы из-за увлечённости незнакомой песней. Лелуш бегло посмотрел на друзей, удивляясь, что даже Ривал, до этого не особо любивший музыку, внезапно так оказался заворожён, что даже не тянул пальцы к граммофону или пластинке, желая их потрогать. Нина как стояла в сторонке, так и не шелохнулась, замерев, а Милли, казалось, была покорена услышанной песней настолько, что не могла сказать слов, лишь восхищённо смотрела на устройство. Сам мальчик не мог сказать точно, что чувствовал и что понял. Хотелось поставить ещё раз пластинку, переслушать, понять суть каждого слова. — Как жаль, что такие песни сейчас не ставят. Думаю, людям бы понравилась старая музыка, — наконец улыбнулась Милли, убирая пластинку. — В следующий раз снова послушаем. Обязательно! Удовольствие надо уметь правильно растягивать! Она говорила это всем, но Лелушу показалось, что она обращалась именно к нему. Может, потому что смотрела Эшфорд на него чуть дольше, чем на Нину или Ривала. Кардемонд сразу же спрыгнул с коробок и стал что-то описывать и предлагать идеи, которые, как ему казалось, могли понравиться Милли, и помогал Нине вернуть всё на место, а Ламперуж продолжал молча стоять, думая о тех далёких краях, которых, наверное, уже и не существует.