Мелангория

       Весь дворцовый зал был завешан белоснежными гардинами. Мастера по утрам, чтобы никому не мешать, расписывали стены фресками и никому еще своей работы не показывали, скрывая их за тканями. Взглянуть на них мог только император. И Его Светлость был доволен. К тому же, благодаря нежнейшим тканям дворец изнутри смотрелся сказочно. Дельвейк велел открыть все окна, и залы наполнились завораживающим трепетом завес. Он ходил среди них, словно неземное создание, в светлых свободных одеждах, с буйными белоснежными волосами, спадающими на плечи. Альбиносы считались людьми, отмеченными Хэйронигаве. По преданию, у того были огненные глаза и волосы, серебряные волосы. Поэтому неудивительно, что один из подобных ему стал первым императором. По всей Мелангории потомкам божества разыскивали жен, отмеченных богом. Если красноглазые не находились, то брали светловолосых и кареглазых. Производился тщательный отбор и вот уже пять поколений в императорской семье каждый раз появлялся наследник-альбинос. Впрочем, преемником мог стать любой красноглазый ребенок королевской крови. Но только мальчик. Поэтому часто приходилось идти на хитрости.        Дельвейк же родился девочкой.        Чтобы скрыть это, властолюбивая императрица-мать обезобразила грудь подрастающего ребенка чудовищным шрамом. То, что наследник не способен или не хочет жениться, никого не волновало – преемничество поощрялось и уважалось. Главное, чтобы таковой имелся и был царственной крови.               — Вы меня звали, Ваша Светлость? – Перед императором почтительно опустился на одно колено командор Белых Драконов, Гаулис Варвиату. Ему было около ста пятидесяти лет. Он был опытным командиром, безоговорочно преданным императору Драконом. Он полностью поседел еще до тридцати, но на лице его до сих пор не было ни единой морщинки — Драконы жили гораздо дольше людей. Лиотти Дельвейк разглядывал красавца воина, пытаясь представить, что бы сделал Гаулис, увидев его настоящим. Бесполым уродцем, покрытым шрамами, а не юношей, выглядевшим таким невинным и чистым.               Белые Драконы были личной гвардией императора, Черные – страшным карательным отрядом.        Драконы не были ни людьми, ни благородными животными. Эти человекоподобные существа владели магией и могли превращаться в любых несуществующих зверей. Драконы и мантикоры – самые страшные выдумки человечества. Самые сильные, крупных размеров и практически неуязвимые. Обычно все маги выбирали драконов и превращались в них, но встречались единицы, обращающиеся мантикорами.        Драконы были жестокими, но очень преданными. Служили только императорской крови, презирая обычных людей. Они тоже поклонялись богу, создавшему Солнце.        Дельвейк, разочаровавшийся в людях и даже втайне ненавидящий их, верил только Драконам и Поющим. Железные Драконы – дворцовая стража. Белые всюду находились возле него. А Черные безжалостно карали провинившихся людей.        С Поющими дело обстояло иначе. Те, в большинстве своем, были идеалистами со светлыми идеями для человечества. Они охотно делились знаниями, но не могли причинять людям зло. Дельвейк относился к ним снисходительно, многим даже покровительствовал. Например, Поющей Миноре, которая сейчас расписывала его покои. Ее волшебная кисть превосходила любого мастера. Он сказал ей, чтобы фрески были светлыми, с цветами и морем. И он видел, как стены оживают под ее рукой.               Дельвейк прервал свои размышления и нежно коснулся рукой тонкой ткани, которой закрывал его лицо ветерок, залетевший через окно.        Белый Дракон все еще почтительно стоял перед ним, ожидая приказаний.        — Гау, ты знаешь Черного Дракона Уарона? – спросил император, опускаясь на корточки перед старым воином и заглядывая в его янтарные глаза.        — Конечно, ваша светлость! – спокойно, ничуть не смущаясь пристального взгляда, ответил Гаулис. Его еще никто не видел в замешательстве. Он никогда не краснел, не волновался. Ко всем людям относился одинаково, даже к врагам. Это возбуждало в Дельвейке желание поразить воина какой-нибудь необычной выходкой. Но его вечно останавливало нечто. Он все-таки император, а не ребенок.        — Я послал его на очень опасное задание. Он говорил что-нибудь тебе?        — Нет, ваша Светлость.        — Да прекрати меня так называть! Это хорошо, что он не говорил. Я послал его в Ардор, в то самое ужасное место, мысли о котором мешают мне спать.        — Он оправдает ваше доверие, ваша…        Дельвейк зажал ему рот ладонью, и воин покорно умолк. Неизвестно, позволил бы он другому юнцу такие вольности, но от императора он терпел все, несмотря на то, что о вкусах Его Светлости ходили нехорошие слухи. Юные соблазнительницы раз за разом терпели от императора поражение и в отместку перешептывались, что тому нравятся мужчины. Поневоле в это пришлось поверить всем, особенно когда во дворце появился мальчик-альбинос. Тому исполнилось уже одиннадцать лет, и он явно не мог быть сыном двадцатилетнего императора. Его готовили в преемники, а значит, жениться Дельвейк не собирался.               — Хватит, я уже слышать не могу этот титул, — мягко заметил Дельвейк, — и я бы хотел попасть в сад. Отнеси меня туда. На руках, я очень устал.        В выражении лица Гаулиса ничего не изменилось, когда он поднял легкое тело, укутанное во все белое. И понес императора, словно некую хрупкую реликвию, на чуть вытянутых руках, хоть это и было тяжело. Или как дорогую, но испорченную куклу, не прижимая к себе, словно боясь испачкаться.                      Перед сном Дельвейк выгнал служанок и подошел к огромному зеркалу. В нем он видел себя во весь рост. Для юноши он был сказочно красив. Его лицо – подарок крови красавицы матери. Но император не мог любоваться собой. Он скинул одежду и с отвращением принялся разглядывать свое тело. Ему не помогали никакие заживляющие мази. Его грудь и плечи были сплошь усеяны уродливыми шрамами. Некоторые были нанесены на живот и шею, чтобы не вызывать подозрения. На боку красовался след чудовищного ожога – это служанка, принесшая кипяток, ненароком промахнулась мимо груди. А на спине красовались рубцы от плетки. Отец считал, что порка – метод необходимый в воспитании детей. Наследнику сохранили только лицо, ведь даже тогда оно уже никому не принадлежало. Лицо императора, потомка Хэйронигаве, должно быть неотразимым и прекрасным.               Дельвейк никогда не приказывал выносить из его комнаты зеркала – он знал, что захочет это видеть снова и снова. Нескончаемая вечная пытка души, заключенной в этом испорченном теле. Император устало закутался в одеяло и свернулся в комок на кровати. Он думал об Ардоре. Именно на нем лежала ответственность за все происходящее. Тление из проклятого города продолжает расползаться. Где-то умирают люди. А он думает только о себе. О своем теле, таком же испорченном... как Ардор.        Дельвейк вспомнил Черного Дракона. Такого же хладнокровного, как Гаулис, преданного, но дикого. Уарон выслушивал императора, но никогда не пытался с ним сблизиться, напротив, вел себя отчужденно и даже заносчиво.        С виду он был общителен и даже весел, но в глазах его горел вечный холод. Поэтому Дельвейк послал в Ардор именно его, а не Гау.               Император скинул душившее его одеяло и привычно принялся водить рукой по шрамам. В окно светила огромная звезда, заливая спальню серебряным светом. Белые гардины на незавершенных фресках, белую простыню, белый полог над кроватью, белоснежные растрепавшиеся волосы. При свете звезд все это казалось жутким одеянием Призраков-Оков. Из темных углов выползал мрак, гардины отбрасывали шевелящиеся тени. Дельвейк вскрикнул и, вскочив, отошел к окну. Звезды его не пугали. Он спрыгнул во влажную ночную траву и пошел прочь от дворца, где каждая комната хранила унизительные воспоминания детства. Он остановился у пруда, глядя в воду, отражающую звездное небо. Становилось холодно.               И тут раздался чей-то потрясенный вздох. Тонкая ночная рубашка императора не скрывала позорных рубцов на спине. Дельвейк понял это, заглянув в пруд. Он медленно обернулся. В тени деревьев стоял Белый Дракон. Но лицо его, как всегда, было непроницаемо.               — Уйди, — грубовато велел император, снова отворачиваясь и глядя на воду.        — Вы замерзнете, — бесшумно подходя, прижимая его к себе и укрывая плащом, негромко произнес Гаулис. Дельвейк замер, потрясенный необычной теплотой в голосе командора.        — Гау, ты ведь видел... — начал было он, но голос его сорвался.        — Что бы ни случилось, я всегда буду с вами, ваша…               Повеселевший император убрал ладонь с губ дракона и прижался к его теплой, широкой груди.        — Даже если мне нравятся мужчины? – многозначительно поинтересовался он и впервые увидел, как испуганно вытягивается лицо Гаулиса. Однако тот не отшатнулся с отвращением и ничем своих мыслей не выдал.        — Испорченный ребенок, — отворачиваясь, пробормотал он. — Ты еще не знал женщин, поэтому говоришь всякие глупости.        — Так помоги мне узнать их, — бесстрашно заявил Дельвейк. — Но не думаю, что у тебя что-то выйдет. И насчет мужчин я пошутил. Я никогда ни с кем не был близок.        Он закутался в плащ, стянутый с Белого Дракона, и снова подошел к зеркалу вод.        — Гау, ты пойдешь за мной даже в Ардор? Если Уарон больше не вернется...        — Да, мой император. Но Черный Дракон вернется. В его ненависти ко всему злому таится ужасная сила. И он не предаст вас, мой господин.