Troll mirror

      За узким витражным окном немилосердно светило летнее солнце. Раннее утро выдалось на удивление приятным для начала июня в Шотландии и предвещало не менее приятный день. Северус Снейп был явно недоволен подобным обстоятельством.       Как директор Хогвартса, он поднимался рано, пропускал завтрак и занимался организаторской деятельностью, а ближе к обеду шёл преподавать. Пары зельеварения практически у всех курсов стояли в это время, чему ученики были рады просто несказанно. Однако сегодня уделить время делам (которых за последние два года меньше не стало) не получалось чисто физически: в честь праздника, юбилея победы, оба Лорда навестили Хогвартс. Конечно, проверки с подробнейшими докладами прямиком им в руки проводились постоянно, но за прошедшее время Снейп не помнил ни единого случая личного посещения ими замка. А за два года изменилось многое. Взять хотя бы факультеты. Традиционно, те различались лишь какими-то условными особенностями характера студентов. Сейчас же условие распределения Шляпы изменили (возможно, лично кто-то из Лордов), и тот начал объявлять студентам заранее выбранные факультеты, определяемые социальным классом .       Слизерин, как и прежде, открывал свои двери для представителей аристократии; Райвенкло отныне предназначался для детей магических семей, но не обладающих достойной Слизерина властью, проще говоря — среднему классу мира магии. Хаффлпафф стал прибежищем маггловоспитанных магов (не грязнокровок, но воспитанных магглами сирот), полукровок и детей сквибов. На Гриффиндор же стали определять магглорождённых и детей нового поколения — воспитанных в магических резервациях.       Если быть откровенным, Северус Снейп слишком хорошо помнил прошлое, чтобы полностью быть довольным происходящим. Но он считал себя умным человеком и видел, насколько легко магический мир принял подобную систему. Он нуждался в изменениях, поэтому без малейших колебаний сдался в руки Тёмному Лорду и его младшему брату. Пожалуй, это того стоило.       — Директор Снейп, — раздался над ухом жутко заинтересованный голос. Зельевар оторвался от разглядывания витража над дверями в Большой Зал, и повернул голову в сторону молодой преподавательницы. — Знаете, по школе уже некоторое время ходит слух... Правда, что сегодня в Хогвартс прибудут императоры? Оба?       Чтобы соответствовать образу взрослых опытных преподавателей, никто за столом не замер в ожидании, не повернулся и даже не посмотрел в сторону Северуса. Но все едва слышимые разговоры мгновенно прекратились, а тишина как-то сразу потяжелела. Он вздохнул, понимая: от ответа ему не скрыться.       — Да, это правда.       "О!" пронеслось в головах. И этот дружный воображаемый вздох прозвучал так громко, что Снейп едва не пропустил продолжение разговора.       — А когда? — не унималась девушка. Она пришла уже после захвата Лордом власти, как, впрочем, и большинство, и вела историю магии для первых трёх курсов. Молодая и способная, только опыта недоставало, но это она с лихвой покрывала увлечённостью. И болтливостью.       — Сегодня, мисс. Увы, но мой статус не настолько высок, чтобы требовать отчёта от них. Правители обозначили своё желание посетить пары нескольких курсов, мы лишь согласовали дни, — и не давая ни шанса задать следующий вопрос, он вернулся к завтраку, оставив окружающих утопать в любопытстве.       Третий курс смотрел настороженно. Они — последнее поколение старого мира — помнили ещё жуткие истории о Тёмном Лорде и его армии. Но одно дело слышать истории, и совершенно другое — видеть своими глазами изменения, произошедшие в мире за последние два года.       Пожалуй, Том мог сказать, что эти дети смотрели на его старшую версию с практически божественным благоговением. Они трепетали и были готовы преклоняться, так кричали сияющие поражённые глаза. Доказательство того, что люди нуждались в новой власти. И они её получили!       Марволо прошёлся до преподавательского стола, взглядом предлагая Тому присоединиться к нему. Но тот покачал головой и подсел на пустующее место рядом с каким-то райвенкловцем. Мальчишка, светловолосый и нескладный, зажмурился на мгновение. Потом открыл глаза, снова зажмурился — и так несколько раз. Наверняка не мог поверить, что находится лишь в нескольких дюймах от кого-то сродни богу. Протяни руку, и прикоснёшься к тому, кого большинство вживую и не видели. Как единорога.       Том ухватил поверхностные мысли ребёнка и едва заметно дёрнул уголком губ в подобии улыбки. Сравнить его с единорогом, надо же. Презабавная ситуация.       — Милорд, сколько вам лет? — задал этот несуразный подросток самый внезапный вопрос.       Том на мгновение застыл, подавляя на корню порыв рассмеяться — и поднял глаза на Марволо. Тот явно почувствовал его эмоциональное состояние, прервался, оглянулся с выражением немого вопроса на лице. Не доставало только приподнятой брови, но это точно заметили бы даже слушающие с открытыми ртами дети.       — Не уверен. Думаю, около двадцати двух, — ответил он наконец. Мальчишка, уже успевший пожалеть о своём вопросе, сначала обрадовался (надо же, его не проигнорировали!), а потом сразу же поник.       — Мне ни за что не достичь такого же влияния к двадцати двум, — он прикипел взглядом к солнечному следу на полу и в следующее мгновение внезапно рухнул на собственные руки, пряча лицо.       Младший с удивлением покосился на светлую макушку. Ребёнок, казалось, совсем забыл о трепете перед ним и теперь демонстрировал искренние эмоциональные реакции — но, что удивительно, это не казалось наигранным или пустым. Просто человек, всей душой желающий быть похожим на кумира, разуверился в своих силах.       А ведь нашивка на его плече была синей.       Пускай они с Марволо первым делом изменили систему распределения в Хогвартсе, трудно было полностью избавиться от стереотипов. Райвенкло — факультет умников, так не может ли оказаться, что третьекурсник, распределённый по новому принципу, будет соответствовать старому? Может.       — Почему ты так думаешь? — совершенно нейтрально спросил Том, заставляя собеседника в буквальном смысле вынырнуть из своих рук. — Возраст — лишь один из многих факторов, один из неважных факторов. Если тебя признают сильнейшим в год и нарекут спасителем мира, не факт, что ты действительно спасёшь его в шестнадцать. Как и не обязательно то, что жертва издевательств в подростковом возрасте позже не станет превосходным дуэлянтом или мастером своего дела.       Студент вслушивался в негромкую речь так, словно это было откровение всей его жизни. В его мыслях сменяли друг друга десятки эмоций: уважение, неверие, гордость и решительность. И хотя по глазам было видно, что о личностях примеров он не догадался, сам факт поддержки (по крайней мере, в восприятии райвенкловца) от такого человека изрядно воодушевил.       — И пускай я достиг всего в двадцать два, не забывай: я был не один, — закончил Том.       Мальчишка понял его слова правильно и перевёл взгляд на Старшего. Тот самозабвенно рассказывал что-то детям, которые столь же самозабвенно его слушали. Хах, точно, он (они?) хотел преподавать после Хогвартса. И пускай сейчас это желание угасло у обоих, талант, видимо, никуда не делся.       — Тогда я сделаю всё, чтобы достичь высот как можно раньше! — с горящими глазами произнёс ребёнок. Это вышло громче, чем следовало, поэтому несколько голов повернулись к ним, заставив того смущённо притихнуть.       Том мимолётно улыбнулся.       — Изменить мир легко. Но только если ты ладишь с собственным отражением.       Может быть, когда-нибудь он сам окажет ему поддержку.       Перед глазами высилось потрёпанное старинное здание со стенами того странного цвета, который одновременно похож и на серый, и на голубой и даже на грязновато-оранжевый. Оно неуловимо напоминало о прошлом, но в то же время абсолютно не соответствовало привычному представлению: для Тома приют навсегда останется угрожающим и тёмным, с провалами окон-глазниц, но уж никак не приземистым и равнодушным. Слишком нормальным.       По ладони мажут чужие пальцы, и Младший отводит взгляд от дрянного домишки. Пускай большая часть его воспоминаний находится в далёком прошлом, последние четыре года заняли куда больше места в сердце. Так зачем думать о старых проблемах, когда в эту самую секунду они с Марволо находятся на вершине?       — Это точно здесь? — приют не выглядит как штаб-квартира остатков Ордена Феникса, он слишком обычен, чтобы быть связанным с магами — не то что с оппозицией.       — Я уверен. Это место достаточно неприметно, чтобы не вызвать подозрений при первой и второй проверках: что может быть более нормальным, чем немагическое здание в мире магглов? Да и приют — достаточно хорошее оправдание, чтобы собрать в одном месте большое количество детей и дюжину взрослых разных возрастов. — Марволо стягивает перчатки и даёт отмашку, уже через секунды по периметру возникает антиаппарационный барьер, а случайных прохожих выпроваживают подальше.       — У них не было даже фиделиуса. Впрочем, в ином случае нам не пришлось бы тратить на поиски так много времени, — Том наблюдает за тем, как последний маг занимает свою позицию, и, едва слышно вздохнув, утыкается лицом в плечо Старшему. По телу мгновенно проходит волна тепла, а на затылок опускается знакомая рука.       — У нас ещё есть время, — начинает маг, но Младший отрицательно качает головой и отстраняется. — Хорошо, тогда начинаем.       Они бок о бок заходят в здание приюта. Только двое, остальные маги лишь поддержка — следят за тем, чтобы никто не улизнул. Внутри тихо, никаких паникующих оппозиционеров, никакой магической сигнализации или хотя бы ловушек для незваных гостей. Тому это кажется безумием. За столько лет он испытал на себе все прелести магии, проникся и осознал, что не смог бы отказаться от неё даже под страхом смерти. А эти люди так просто оставили главное своё достоинство, потеряли собственную суть. Как назвать человека, который совершенно не использовал магию уже два года? Уж точно не магом.       Старший делает неопеделённый жест куда-то в потолок, заставляя вырваться из потока мыслей и вслушаться в происходящее. Спереди, как и из боковых помещений, не раздаётся ни звука, зато над головой можно уловить очевидные шаги. Не успели спрятаться? Или даже не попытались?       Том кивает и первым взлетает по лестнице. Той, судя по виду, положено скрипеть от малейшего дуновения ветра, но под ногами Реддла она молчит. Второй этаж приюта занимают жилые комнаты и даже они рознятся с воспоминаниям о детстве. Из любопытства Младший заглядывает в ближайшую, хотя звуки голосов — а теперь стали слышны и они — раздаются с другого конца коридора. Вместо серых, плохо отшлифованных досок на стенах тёплый бежевый цвет, , кровати две, и у каждой стоит тумбочка, а напротив — два письменных стола. Даже сама комната кажется больше и светлее, хотя планировка не сильно отличается от знакомой из детства. Задумавшись на пару секунд, Том с силой захлопывает дверь и уже не таясь направляется в строну звука.       Последняя дверь открывается, и из неё выскакивает рыжеволосая девушка. Он помнит её: Джиневра Уизли, слишком молодая, чтобы участвовать в войне, слишком молодая, чтобы заботиться о детях, как будто она не одна из них.. Однако только слепой назвал бы её ребёнком сейчас. За два года она постарела будто бы лет на десять и даже внешне не была похожа на семнадцатилетнюю. Тяжёлая жизнь? Реддл мысленно усмехнулся.       Уизли успевает только открыть рот, как влетает обратно, смятённая потоком магии. Слетом за ней входит и Том с палочкой наготове. Внутри всего два человека помимо потерявшей сознание рыжей: Гермиона Грейнджер, грязнокровка и бывшая лучшая подруга избранного, и второй его «бывший лучший друг», Рональд Уизли.       — Джинни! Что ты с ней сделал?! — вскрикивает этот рыжий недоумок, неуклюже копаясь в собственных карманах и пытаясь найти палочку. Её там не оказывается, и уже в следующую секунду он выхватывает кочергу из стойки у камина. Том не удерживается и выразительно закатывает глаза, прежде чем вырубить его.       А вот Грейнджер не настолько расслабилась за годы относительно мирной жизни, чтобы перестать носить с собой собственную палочку. Она единственная из всего этого бесполезного сборища, кто, пожалуй, ещё достоин называться магом.       — Уже лучше, — Реддл даже не думает уклоняться от слабенького ступефая. С палочкой или без, она всё равно практически забыла о том, как использовать свои силы. — Но не удовлетворительно, — от обездвиживающего не успевает уклониться уже Грейнджер. — Итак, где находятся дети? Я даю тебе шанс сказать самой, прежде чем воспользуюсь легиллименцией.       — Мы знаем о крестражах! — вместо ответа на вопрос выдаёт та. Том даже замирает от недоумения.       — О? Ладно. И что? — Теперь очередь девушки замирать.       — Крестражи — залог вашего с братом бессмертия! Мы нашли оба и в любой момент можем уничтожить их, если, конечно, вы не будете следовать нашим условиям.       Младший медленно моргнул, не сообразив до конца, какую эмоцию хочет показать, а затем отвернулся и беззвучно захохотал. Грейнджер оставалось наблюдать только подрагивающие плечи и пытаться гнуть свою линию:       — Ты не понимаешь? Ваши жизни в наших руках!       — Его жизнь только в моих руках.       Недовольный Старший стоит в распахнутых дверях и сверлит взглядом всё ещё смеющегося Тома. Грейнджер выглядит бесконечно испуганной, словно встретилась с тремя боггартами одновременно.       — Я нашёл детей, они прятались в подвале вместе с Лонгботтомом. Сейчас всех переправляют в резервации, а «нового избранного» подержат в министерстве, пока мы с ним не разберёмся. Что тебя так развеселило? — он приближается с каждым словом, останавливаясь на непозволительно близком расстоянии. Младший улавливает чувство неудовлетворения в чужих эмоциях, а затем подходит вплотную и утыкается лбом в плечо. Как час назад, у входа в приют.       — Да так, одна хорошая шутка.       Живыми из здания выходят только двое. Живыми и бесконечно довольными.       Тишину в комнате нарушает только шелест ткани и звук шагов. Марволо в безупречном костюме с чёрной мантией через плечо сидит на подлокотнике дивана, то и дело переводя взгляд с Младшего на часы и обратно. Том, в свою очередь, сверлит взглядом запонки на столе, никак не решаясь. Те, на первый взгляд, кажутся совершенно обычными, но что-то на периферии сознания не позволяет просто взять их и надеть.       — Тебе помочь? — шелест за спиной приближается, и крошечных серебряных змеек со стола забирает чужая рука, взамен оставляя полупустой бокал с вином неестественного золотого цвета.       — Нет. Лучше скажи, что это?       Марволо делает совершенно недоумённое выражение на лице, вместо ответа осторожно обхватывая запястье Младшего и поднося к губам.       — Не понимаю, о чём ты. Это просто подарок, — он отпускает чужую руку, давая оценить ситуацию. Незаметно застёгнутая запонка не спешит оживать и накидываться на всех вокруг с ядовитыми укусами, и, прождав ещё полминуты, Том сам надевает вторую.       — Ещё несколько лет назад ты обещал меня убить, как только захватишь Британию, — он подхватывает в одну руку бокал с вином, а в другую — чёрную мантию. — Но вот мы празднуем вторую годовщину победы, и я не только жив, но ещё и вполне счастлив.       — Очевидно, наши отношения претерпели некоторые изменения за это время, — Марволо в последний раз смотрит на часы, о чём-то задумывается, а затем тихо смеётся. — Расслабься, это действительно просто запонки, и я честно даже не пытался их зачаровать. Однако я зачаровал кое-что другое.       Повинуясь взмаху руки, из соседней комнаты вылетает небольшая деревянная коробочка, приземляясь прямо в руки Тому. Он, не стесняясь, разламывает защитные чары на замке, открывает её — и едва не роняет на пол.       — Мордред и Моргана, — он не может сдержать смех, — ты не поверишь.       Повинуясь щелчку пальцев в комнате появляется домовой эльф. В руках у Кая деревянная коробочка, одновременно и похожая на ту, что у Тома, и совершенно другая. Эльф передаёт её в руки Марволо, постепенно понимающего, что происходит, и исчезает с едва слышимым хлопком.       В обеих коробочках кольца.       В одной — перстень с чёрным камнем, в другой — тонкая полоса серебра, украшенная кельтскими рунами.       Первое неуловимо напоминает кольцо Гонтов, второе — полумифическое кольцо Морганы.       Они совершенно не похожи.       — Кажется, нам больше никогда не стоит делать друг другу сюрпризы, — удручённо замечает Марволо, но всё равно надевает своё на безымянный палец. Том повторяет его движения и пожимает плечами:       — Зато никто в жизни не догадается, что они парные.       Дафна Гринграсс перенеслась в роскошную залу следом за своим мужем. На выходе из камина он чинно придержал её за талию, но даже не попробовал выдавить на своём вечно безэмоциональном лице улыбку — вместо этого повёл дражайшую супругу к фуршету, а сам пристроился у стены и осмотрел интерьер.       Приём в честь годовщины победы проводили в министерстве по многим причинам: нейтральная территория, огромные пространства, позиция центрального органа власти. Но всё это было лишь отговорками: единственной настоящей (и самой весомой) причиной было полное нежелание Реддлов видеть кого бы то ни было на своей территории.       В первый год, когда даже собрания бывших пожирателей перенесли в один из кабинетов министерства, он попытался выяснить, в чём причина такого затворничества. В то время у него ещё оставалась надежда найти что-то, узнать жуткую тайну, которая пошатнёт доверие народа к новоявленным правителям. Не получилось. Вместо начала борьбы за освобождение он получил только список девушек и условие: либо он женится на одной из них, либо покидает страну.       — Поттер! Не ожидал тебя сегодня увидеть, — голос над левым ухом был крайне знаком и, очевидно, принадлежал Малфою-младшему. Мужу сестры его супруги. Родственнику. — Думаю, мне стоит послать Дафне цветы, раз нелюдимый экс-герой почтил своим присутствием торжество. Каково тебе осознавать, что вскоре мы будем праздновать твоё поражение?       Как всегда, Драко бил по больному. Единственное, что изменилось за прошедшие годы — причина такого поведения.       Сначала они не выносили друг друга из-за отвратительного знакомства, потом из-за вражды факультетов. Во время первой встречи после войны Гарри сломал ему нос — потому что теперь у Малфоя было всё, а его не удостоили даже смерти. После целый год они пытались притереться друг к другу. Гарри назначили мальчиком на побегушках в новом правительстве, а Драко периодически крутился рядом, проверял на лояльность. На свадьбе с Дафной он был другом жениха. Единственным, кто, пусть даже с натяжкой, мог исполнить эту роль. Потому что все его настоящие друзья либо погибли, либо так же лишились права на сопротивление.       Большинство, всё же, погибли.       Но не он.       — Поттер. Гарри! — не получив ожидаемого ответа, Драко осторожно прикоснулся к его плечу. — Сегодня ты выглядишь ещё более мёртвым. Мог бы и не приходить, если настолько неприятно здесь находиться.       — Нет, не в этом дело. — Гарри с силой провёл по лицу руками, стирая остатки воспоминаний и сосредотачиваясь на «здесь и сейчас». Гостей стало ещё больше, среди них замелькало множество знакомых по школе и работе в министерстве лиц. Но впереди всех — вывалившаяся из идеальной причёски Малфоя прядь. — Мне не неприятно. Если честно, я преклонил колени ещё когда выбирал между женитьбой и изгнанием, а за прошедший год успел окончательно смириться. Просто… Всё так странно. Никогда бы не подумал, что буду вот так стоять рядом с тобой, моим школьным врагом, ждать прибытия самого страшного человека в моей жизни и ничего не испытывать по этому поводу. Это не мой выбор. На самом деле, я всё ещё предпочёл бы умереть в тот злополучный день. Но это моя жизнь, и она не так плоха, как я когда-то представлял: там стоит моя жена, у нас скоро будет ребёнок, и я вроде как даже рад? Просто не вижу смысла что-то менять, Малфой. Будь что будет.       Драко ответил не сразу. Он долго смотрел куда-то в толпу невидящим взглядом, по кусочку анализировал и оценивал слова Гарри, словно ювелир бриллианты. Поттер смирился, устал бороться: он воевал всю жизнь, зачастую даже не подозревая об этом, и в конце концов просто устал. Теперь ему явно было не до восстания, так что и в вечной слежке (о которой и так все знали) не было смысла.       — Я попрошу, чтобы тебя оставили в покое. Тебя и твою семью.       — Спасибо.       Гости разных мастей и социальных статусов разбрелись по залу, разбились на группки и обсуждали важные вопросы. Проще говоря, сплетничали. Они не упустили из виду то, что наследник уважаемого рода Малфоев стоял рядом с бывшим героем, пошушукались о не прикасающейся к алкоголю старшей из сестёр Гринграсс, за глаза отвесили пару нелестных её младшей сестре. Кроме этого, свою долю внимания получили высокопоставленные работники министерства, на удивление прибывший директор Хогвартса и многие другие — откровенно говоря, каждый угол зала обсуждал противоположный, а через некоторое время они менялись местами и опять разговаривали друг о друге.       Единственные, чьи имена ещё ни разу не прозвучали — Реддлы. Пускай война кончилась, Лорда Волдеморта больше не существовало, но страх перед его — их — именами сросся с личностью каждого гражданина Магической Бриании и теперь превратился в уважительное игнорирование сплетниками. Впрочем, за закрытыми дверями мэноров каких только слухов не рождалось — но это другой разговор.       Внезапно шепотки стихли. Никто не мог с уверенностью сказать, почему, просто атмосфера в помещении — даже нет, во всём здании — неуловимо изменилась.       Рядом с каминами появляются — не переносятся, аппарируют — двое. Их мантии похожи на ночное небо, а воздух вокруг густеет от источаемой ауры власти. Огни под потолком словно тускнеют, и ещё ярче становятся искры магии на пальцах обоих — всё это заставляет присутствующих затаить дыхание. Ещё два года назад они не решались поддержать этих людей, а сейчас готовы славить всех существующих богов, что не рискнули пойти против. Потому что Правители похожи на стихийное бедствие, цунами, на пути которого когда-то встал Дамблдор — сильный волшебник, но всего лишь человек. Встал и умер, сломавшись под гнётом воды.       Марволо идёт сквозь расступающуюся толпу к возвышению на другом конце зала. Младший следует за ним по левую руку, не отставая ни на шаг — потому что он не ниже и не выше, потому что они равны.        — Все мы знаем, в честь чего сегодня собрались. Этот день — символ, он был, есть и будет являться им в будущем, потому что события такого масштаба не исчезают из памяти. Он имеет особый смысл для каждого из нас, и поэтому я не собираюсь навязывать вам свой собственный и произносить длинные речи . Хочу сказать только одну вещь, поскольку считаю, что наш народ должен знать.       Он делает длинную паузу, читает поверхностной легиллименцией эмоции толпы, подбирает момент. И только через добрый десяток секунд, когда вопрос на лицах присутствующих на грани того, чтобы переродиться гулом шепотков, делает жест рукой.       На подиум выводят человека. Он постарел, исхудал, да и выглядит не слишком респектабельно, но не узнать его невозможно.       — Невилл Лонгботтом. Не далее, чем сегодня утром оперативная группа аврората во главе со мной и моей правой рукой провела операцию по ликвидации последнего оплота оппозиции. Это был детский приют в мире магглов, где этот человек, — взмах рукой в сторону ссутулившегося Лонгботтома, — и его сообщники удерживали семь магглорождённых детей, заставляя их прикидываться ординарными и не давая развивать свои магические способности. Они не просто лишили детей выбора, они ещё и подвергли их опасности — ведь подавленная магия в любую секунду могла взбунтоваться и обернуться против них самих. А уж что говорить об условиях! Посмотрите сами, как выглядит самозваный мессия: если он не смог должным образом позаботиться о себе, неужели смог бы о магической крови?       Том прекрасно помнил, что при задержании Лонгботтом не вызывал такого угнетающего впечатления, да и условия содержания детей скорее радовали, чем смущали. Но это была война, и им нужен был козёл отпущения, добровольная жертва, которая сфокусирует на себе весь гнев Британии, заставит её забыть о деталях, о прошлом — а потом достойно погибнет, став ярким красным флагом, перетянувшем на себя всё внимание. И, конечно же, ещё больше укрепит их с Марволо собственные позиции.       — Но теперь, здесь и сейчас, я могу наконец-то сказать вам: это конец. Остатки Армии Дамблдора, в течение двух лет терроризировавшие нашу страну, наконец-то уничтожены, и их лидер понесёт заслуженную кару после суда на следующей неделе. Магическая Британия может спать спокойно, вы можете спать спокойно. Потому что мы победили.       Зал молчал. Секунду, две, а потом раздались первые аплодисменты. За ними другие, всё больше и больше — и вскоре каждый присутствующий человек сокрушительно хлопал, а некоторые и вовсе выкрикивали что-то нечленораздельное.       Том довольно улыбнулся и незаметно прикоснулся к руке Старшего. В ответ его ладонь перехватили, крепко сжали — разлившееся от кончиков пальцев тепло стало приятным дополнением к и без того отличному началу вечера.       Он не был уверен, как они оказались в центре зала. От сводов отражалась медленная музыка, некоторые гости разбились на пары и начинали кружиться в танце. Марволо не был уверен, почему, но они с Томом тоже оказались среди них, и если у Младшего было оправдание — выпитое дома вино подкрепилось парой притянутых с фуршетного стола бокалов и превратилось в неестественную весёлость, — то он сам не мог похвастаться обилием алкоголя в крови.       Но дело обстояло именно так: они танцевали в самом центре, невольно привлекая внимание, и в где-то в глубине души рождались своеобразные эмоции. Передавшаяся от Тома весёлость, ощущение предвкушения и азарта, нежелание останавливаться, даже когда музыка кончится — и дикая необходимость касаться. А, казалось бы, за четыре года можно было бы привыкнуть к какому-то магическому ощущению от каждого прикосновения. Тепло, искры, будто проносящиеся по венам вместе с кровью, а на вершине всего этого — чувство целостности и абсолютного могущества, словно в эти мгновения он мог уничтожить остров по щелчку пальцев.       Все они вызывали привыкание. И сейчас, стоило это признать, он не смог бы отказаться от них, даже если бы захотел.       — Спустись с небес на землю, — рука Тома на плече сжалась сильнее требуемого, — гости не оценят, если в порыве вдохновения ты наложишь на них какое-нибудь смертельное проклятие.       — Я думал не об этом.       — Тогда попридержи эти мысли до постели.       — И не об этом! — возмутился было Марволо, но потом заметил смешливые искры в глазах и осознал, что ему откровенно предлагают пофлиртовать на глазах у сотни магов. — Хорошо, допустим. И ты даже не спросишь, о чём конкретно я думаю?       Младший смеётся и довольно подаётся вперёд, прижимаясь близко, почти недопустимо — но в танце это не так заметно, и они могут себе позволить немного выйти за рамки приличий.       — Я бы мог. Но мы с тобой достаточно самовлюблённы, чтобы не тратить время на пустые формальности. — Будто считав атмосферу, музыка приобретает более быстрый темп. Достаточно быстрый, чтобы перекочевавшие слишком низко руки сошли за поддержку.       — Помнишь датского посла? Он преподнёс нам в дар то зеркало, выкованное, якобы, троллями.       — В котором, по легенде, отражается ужасная половина смотрящего? — Марволо кивнул. — Довольно грубый подарок, кстати.       — Не знаю на счёт ужасной половины, но прекрасное целое мы вполне можем организовать, — при повороте их бёдра будто бы случайно соприкасаются, и в мыслях мелькает кратчайший маршрут до особняка Реддлов. А потом Старший вспоминает, что они могут аппарировать прямо с места. — Если задуматься, это звучит как крайняя форма нарциссизма: заниматься сексом с самим собой, да ещё и перед зеркалом.       — Если задуматься, — передразнивает Том, — это — меньший из наших пороков. Могу поспорить, узнай о чём-то подобном, магическая Британия больше удивилась бы тому, что мы с тобой один человек, а не тому, что спим вместе. В министерстве меня до сих пор считают младшим братом «великого и могучего», хотя пугаю их чаще именно я.       — Не возмущайся, они жалуются мне на тебя каждый день, — фыркает Марволо. Он обхватывает Младшего за поясницу и мягко выводит из толпы. — К тому же, именно благодаря репутации «великого и могучего» мы можем сейчас исчезнуть без предупреждения.       Тот ничего не отвечает, просто подхватывает чужую руку и целует куда-то в середину ладони. А потом исчезает с едва слышимым хлопком аппарации.       Они не говорят больше. Возвращаются домой, скидывают мантии, обувь. Даже не смотрят друг на друга. Будь здесь кто-то третий, лишний, он бы даже не подумал, что за машинальными бытовыми действиями что-то есть. А оно было. Только Марволо чувствовал нетерпеливую дрожь в руках, только Том бесконечно водил плечами, пытаясь сбросить мурашки с позвоночника. А какого труда стоило сосредоточиться на дыхании!       Казалось, вот-вот закончится терпение, оборвётся самоконтроль. И вроде бы уже можно, уже нужно, но это особый вид удовольствия — тянуть до последнего. Как будто есть смысл в том, чтобы определиться с проигравшим, хотя на деле все оказываются в выигрыше.       Чья рука тянется первой? Не ясно. Да и нет смысла гадать — невидимая стена из тончайшего инея уже оседает дождём. В каком-то первобытном безумии они вжимаются друг в друга, впаиваются, да так и вваливаются в спальню. Дверь оглушительно захлопывается с ноги, а в зеркале — то ли из-за мрака, то ли из-за бесконтрольных вспышек магии — отражается неведомое хтоническое существо, единое, извивающееся, с нечитаемым контуром. Пытающееся разорвать себя на части. Или наоборот, стать наконец-то целым.       Марволо неловко взмахивает палочкой, произносит какие-то заклинания. Голос не слушается, и вместо ожидаемого эффекта где-то за дверью раздаётся грохот. Он пытается снова, перемежая невнятную речь ругательствами и тяжёлым дыханием, и в этот раз вместо грохота слышится тихий хлопок. А затем за окном что-то взрывается.       Том хрипло смеётся, откладывает и свою, и чужую палочки куда-то на комод, а затем стаскивает с себя остатки одежды и опускается на колени. В комнате становится ещё жарче. И хотя по всем законам природы они оба уже должны были обуглиться, адское пламя в чужих глазах не опаляет даже ресницы.       Он пытается не моргать. Замирает на коленях, смотрит снизу-вверх и не моргает. Но что-то заставляет перевести взгляд в сторону, на зеркало, которое так бесстыже отражает всё происходящее. И Младший внезапно теряется.       За прошедшие годы его внешность изменилась, потеряла юношеские черты, приобрела завершённую форму. Ту самую, которой Реддл мог похвастаться во время первой магической войны, которую потерял по собственной глупости и которую вернула себе старшая версия после ритуала. Теперь они были одного роста, с одинаковыми чертами лица — ещё более похожими. Как самое настоящее отражение.       Марволо запускает руку ему в волосы и притягивает ближе, отвлекает, торопит. Том послушно открывает рот. Он и сам чувствует, как возбуждение перерождается во что-то новое, досконально изученное и совершенно не знакомое. И это что-то сжимает его душу в тиски, прижимает палочку к виску, угрожает бомбардой и говорит — требует — уничтожить вселенную. Разметать на маленькие кусочки, чтобы даже памяти не осталось.       Он закрывает глаза, стонет оглушительно и глухо и едва ли не до крови впивается пальцами в чужие бёдра. Марволо даже не дёргается. Впрочем, кто вообще захочет отвлекаться на какие-то царапины, когда видит собственное, по сути, лицо на своём же члене.       Старший и не отвлекается. Он с каким-то чарующе-пошлым звуком отстраняет Тома, помогает ему подняться на ноги, а затем валит на постель и нависает сверху. Они оба дышат как умирающие, но зато дьявольски довольные умирающие звери.       Внутри Марволо то же желание уничтожать: он целует до боли и кровавых трещин, кусает, слизывает их смешавшуюся кровь. А затем легко касается губами шеи — и это похоже на рождение вселенной: так же больно и прекрасно одновременно. Том задыхается, мстит, заполошно целует где-то за ухом. Чем дольше они касаются друг друга, тем сильнее становятся ощущения от их связи, пока даже самые лёгкие прикосновения не превращаются в пытку болью и удовольствием.       Тратить время на подготовку не нужно, прошло слишком мало времени с прошлого раза. Но Старший протягивает пальцы — не потому что необходимо, потому что ему захотелось, — а Младший широким жестом их вылизывает, покусывает самые кончики — потому что ему тоже всего лишь захотелось.       — Я не люблю тебя, — голос Старшего после долгого молчания больше похож на сип, но в абсолютной тишине спальни каждое слово отдаётся барабанами. — Нельзя назвать всё то, что я к тебе чувствую, одним этим жалким словом. Дамблдор был дураком и умер дураком: любовь совершенно ничтожное явление, как она могла бы спасти хоть кого-то?       В теле Тома уже два пальца, и они заставляют его выгибаться и часто моргать в попытках сохранить ясную голову. Младший медленно поднимает руки, обхватывает ими чужую шею и едва ощутимо сжимает.       — Я хочу тебя уничтожить, — подхватывает Том чужую речь. — Но при этом я сам могу разрушиться от эмоций внутри меня. Ты это я, а я — это ты. Что можно чувствовать к себе? Это больше, чем какая-то любовь, — это безумие. Я ненавижу тебя за то, насколько мы одинаковые, но при этом чувствую настоящий восторг от этого. Я слишком горд и эгоистичен, чтобы делить свою власть с кем-то, но только с тобой — собой — я могу это сделать. Ты знаешь обо мне всё, и это пугает, но при этом я сам знаю тебя не хуже, и так рождается доверие. — Он сжимает всё сильнее с каждым предложением, каждым полубессознательным словом. Подчиняет своей воле, но и сам при этом практически извивается на чужих пальцах.       — Ты сам… свой худший враг… и лучший союзник… — Марволо хрипит, сипло вдыхая почти после каждого слова.       — Да… — едва различимый шёпот, — да, — чуть более громкий и осмысленный ответ, — да-а! — протяжный стон удовольствия, в котором едва-едва можно различить согласие.       На следующее утро Марволо просыпается от холода и едва ощутимого нервного подёргивания в сознании. Том сидит на постели полностью обнажённый, спиной к нему, и смотрит куда-то в пространство невидящим взглядом; заслышав шорох, он оборачивается, открывая взгляд на древнее зеркало у стены. На его лице застыло задумчивое выражение, а в руке до побелевших костяшек сжата волшебная палочка.       Старший приподнимается на локте и тянется рукой к встрёпанным после сна волосам. Том едва ли не вздрагивает при первом прикосновении, но вскоре заметно успокаивается и опускает плечи, сбрасывает невидимые доспехи.       — Что случилось? — мягкие поглаживания действуют успокаивающе в обе стороны, так что от чужой паники, проникшей в его эмоции, тоже не остаётся ни следа.       — Я не уверен, — он наконец откладывает палочку и устраивается головой на чужих коленях, всё также не соизволив прикрыться хотя бы простынёй. — Проснулся, не хотел будить и тебя, так что просто думал о разном. А потом увидел это.       — Это?       — Зеркало. Сначала посчитал, что это из-за освещения, но всё повторилось: моё отражение мне подмигнуло, а потом превратилось во что-то, м… своеобразное. Лысый, с серо-зелёной кожей, без носа — уже и на человека не похоже.       — Это не звучит как что-то, что может нас напугать. Произошло что-то ещё? — с головы поглаживания перешли на плечи, руки скользнули по спине — и Младший прогнулся как кошка, окончательно сбрасывая с себя напряжение.       — Не совсем. Просто мне слишком ясно причудилось, что я, ты — мы — могли стать вот этим, не сумей я вернуть себе тело и воскресить тебя правильно. Будто знание какое-то. Да и датчанин говорил о легенде. Конечно, про «ужасную половину» чистая выдумка, но никто не стал бы держать у себя обычное маггловское зеркало, пускай и очень древнее.       — Возможно, оно похоже на зеркало Желаний, только показывает то, что никто из нас видеть не хотел бы. Или это действительно то, что могло бы произойти, сделай мы в своё время другой выбор. Альтернативную реальность, так сказать. В любом случае, это уже невозможно. — Марволо сгоняет Тома с колен, и тот, перекатившись, оказывается у него под боком. Тепло от прикосновений полностью охватывает всю левую половину тела, привнося такое умиротворяющее чувство комфорта, что мысли о довольно-таки неприятном зеркале отходят на второй план. — Это уже в прошлом. Мы достигли цели, держим всю власть в своих руках и являемся практически богами в глазах британцев. Не думаю, что может произойти что-то, что заставит хоть кого-то из нас вернуться в начало и сделать другой выбор.       — В крайнем случае, всегда существует кто-то, кто сможет этот выбор предотвратить, — смеётся Том, обдувая плечо горячим воздухом.       Марволо не отвечает, просто притягивает его ближе — ещё ближе, будто хочет соединить половинки души, — и улыбается куда-то в макушку.       Никто из них не видит, как отражение в зеркале безумно скалится и машет на прощание костлявой рукой.