Ты никогда не будешь одна

      В один день по всей Британии толпа становится изумрудно-зелёной.       В этот день, ровно год назад, убили родителей Гермионы. Она, кутаясь в чёрное пальто, идёт по брусчатке, направляясь к небольшому кладбищу, где покоятся её родители. Напротив этого кладбища небольшая церковь. Мрамор давно покрылся патиной и здесь, к сожалению, много радостных людей. Всё-таки День святого Патрика.       Белёсый туман накрывает город. Через его плотность едва видны темнеющие надгробия, стальная ограда, тянущаяся по периметру, давно исчезла из вида. Когда Гермиона почти вслепую доходит до могил родителей, рядом с их могилами возвышается мужская фигура в чёрном плаще, почти таком же, как и у неё, но несколькими размерами больше. Серо-изумрудный шарф в полоску говорит сам за себя, как и белёсые волосы.       Малфой. И как он только нашёл её родителей?       — Прости, но я не хочу никого видеть, — оглушающе тихо произносит Гермиона, опускаясь на корточки перед могилой матери и вытирая конденсат с её фотографии.       Он молча кивает, а она не поднимает на него взгляда.       У Гермионы во рту сухо, будто по нёбу провели щёткой. Шаги Малфоя отдаляются, и только спустя несколько минут она даёт себе волю — закрыв рот ладонями, хрипит неразборчивые слова, видя, как и без того размытые очертания кладбища, сливаются в одно серое пятно.       Чувство вины сжимает её со всех сил. Они умерли в неведении. Забвение оказалось бесполезным. Дрожь проходит по её телу. Она кашляет надрывно и простужено.       — Простите, простите, простите… Я так скучаю. Скучаю по вам. Мне вас так сильно не хватает.       В отдалении слышится музыка и шум толпы. Где-то там, в той толпе стоит Малфой. Гермиона смотрит на свои пальцы, но не видит их. Ей на всё, что где-то там, уже несколько месяцев плевать. Здесь, кажется, она провалилась в глубокую яму и осталась в ней одна.       Говорят, что война не закончена, потому что продолжается в выживших. Гермиона до сих пор в бою. Сражается с прошлым за своё будущее, забывая о настоящем.       Слышится шорох за её спиной, из-за которого она вздрагивает, поднимается на ноги и оборачивается, сжимая в руках палочку.       — Я волновался, — Малфой поднимает руки вверх и делает неловкий шаг назад. — Ты здесь уже два часа на холодной земле сидишь, Гермиона.       Она разжимает сжатые до боли губы и быстро опускает палочку, пряча её в глубоком кармане пальто. Быстро стирает слёзы со щёк ладонями, размазывая по коже кладбищенскую землю. И только потом она понимает, что сжимала комья земли в руках до этого. Они валяются возле её ног.       Малфой достаёт из внутреннего кармана белоснежный носовой платок и протягивает ей.       — Директор Макгонагалл отпустила только меня. Драко, что ты здесь делаешь?       Он подходит к ней ближе и позволяет себе стереть грязь с её лица, так как Гермиона до сих пор не приняла его помощь.       — Подумал, что тебе не стоит оставаться одной сегодня. Тем более, что не всех Пожирателей поймали.       — А ты меня защитить вздумал? — её голос был колкий и холодный, совсем лишённый дружеских ноток.       Он молча кивает и треснуто улыбается.       — Кто, если не я?       Гермиона хмурится, потом с тяжёлым вздохом говорит:       — Делай, что хочешь.       — Пойдём выпьем глинтвейна. Я чертовски замёрз, Грейнджер.

***

      Может, Драко ей что-то подсыпал или подлил в глинтвейн, но спустя несколько минут у мира появились краски: перед её глазами было не только серо-чёрно-изумрудное нечто, а всё обретало вполне реальные цвета.       — Слушай, — Малфой был расположен более чем радушно и дружески, — а у вас с Роном отношения точно не наладятся?       Поспешно сделанный глоток горячего напитка встаёт поперёк горла, и Гермиона начинает кашлять и бить кулаком себя по грудине.       — Чего? — Драко остаётся невозмутим. — Я слишком прямолинеен?       — Ты себе и представить не можешь насколько, — щёки Гермионы пылают. — Но раз уж тебя это так сильно беспокоит, то да, всё кончено.       — Отлично, — его губы расплываются в широкой и довольной улыбке мартовского кота, который получил всё, чего хотел. — Станешь моей девушкой?       И тут из рук Гермионы падает уже наколотый кусочек пирожного с вилкой прямо на пол. Она молча смотрит прямо на него, онемев от услышанного.       — Чего ты удивляешься так? Свято место пусто не бывает, — Драко пожимает плечами.       Гермиона прокашливается, хватает глинтвейн и выпивает его до дна.       — Да ладно-ладно, я шучу.       — Идиот, а я почти поверила! — Гермиона хватает ртом воздух, ощущая, как ей становится смертельно жарко.       — А если бы это была правда? — его взгляд становится серьёзным, хотя с губ не слетает улыбка.       — Я бы не смогла называть тебя своим другом и мне пришлось бы избегать тебя, — честно отвечает она, отводя взгляд в сторону.       — Ясно, — он откидывается на спинку дивана.       — Да и это невозможно, — продолжает дальше рассуждать Гермиона. — Я тебе не подхожу и ты… ты тоже мне не подходишь. Тебе же нужна чистокровная волшебница из благородного семейства. А мне нужен тот, кто будет стоять рядом, когда я буду менять это закостенелое магическое общество в лучшую сторону. Хочу, чтобы война никогда не повторилась. Хочу, чтобы больше никогда и никого не ущемляли в их правах. Получается, что мы с тобой всё равно, Драко, на разных сторонах, так как я хочу отобрать у таких, как ты, часть привилегий и богатства. Я бы даже сказала, что наша дружба — это уже большое чудо.       Драко хмыкает, потом зовёт официанта и заказывает ещё глинтвейна.       — Я не согласен, — произносит он, когда официант покидает их. — Знаешь, почему? Потому что ты всё ещё судишь людей, до конца не разобравшись в них и не узнав ближе, понимаешь?       Гермиона качает головой.       — Да куда уж лучше? — она доедает пирожное в многозначительной тишине. Её сердце, кажется, готово вырваться из груди. — Ты милый, но мы разные и видим этот мир по-разному.       — А ты, оказывается, ленива и любишь удобства, — язвительно произносит он, — а ещё и труслива. Ты бы хорошо ужилась со своей копией.       Гермиона впервые за полгода слышит от Драко подобные грубые слова. Слышит и понимает, а от понимания ощущает режущую боль. Он это серьёзно? Видимо, да.       Принесённый официантом глинтвейн они выпивают в гнетущей тишине. Гермиона проглотила оскорбление, так и не найдя в своей раскалывающейся от боли голове ответ на него.       Она заплатила ровно половину за всё, что они заказали, поднялась со своего места и вышла из кафе. Зайдя в переулок, она услышала хлопок аппарации. Не свой.       — Здравствуй, грязнокровка.       Не успела Гермиона обернуться, как к её виску приставили палочку.       — Дёрнешься, пожалеешь.       Она на одно мгновение забыла, как дышать. Это мгновение длилось целую вечность в её голове. Тяжёлое дыхание за её спиной, мозолистые руки в перстнях — одна сжимает палочку из тиса, вторая закрывает её губы ладонью.       — Эй, а где твой приятель?       — Мальсибер, уходим.       — Я хотел передать тебе сообщение, грязнокровка: «Брось моего сына. Или... я убью тебя».       Он отнял руку от её губ, а через несколько мгновений палочку от её виска. Когда Гермиона обернулась, их уже не было.       Гермиона сжимает палочку до побелевших костяшек и мелко дрожит. Люциус… Неужели Люциус… жив и?..       Драко заворачивает за угол и видит её, стоящую с палочкой в руке и всё время оглядывающуюся.       — Гермиона, я погорячился. Ты извини меня, ладно?       — Твой отец жив.       — Что? — Драко переспрашивает, подходя к ней. — Что ты сказала?       — Твой отец жив, Драко.