За пеленой дождя

      Генри сначала остолбенел от неожиданности, потом от парализующего тело ужаса. Опомнился, когда увидел кровь на разодранных руках Патрика. Выстрелил, даже не подумав, что может задеть друга. Пёс соскочил с Хокстеттера и прыжками убрался прочь, хотя Бауэрс стрелял чуть ли не в упор. Генри попытался выстрелить ещё, но пистолет дал осечку, и Генри понял, что патрон, скорее всего, был один.       Впрочем, тварь спугнули. Бауэрс кинулся к приятелю:       — Сильно поранил? Надо к доктору… Черт, какой доктор, ты кровью истечешь, пока мы доберёмся до города. Я поищу аптечку, ладно?       Патрик сел, пытаясь остановить кровь:       — Да не. Заживет. Перевязать бы, если можешь.       Бауэрс рысью кинулся в ванную, где хранил бинты и мази, которыми пользовался после отцовских побоев, то есть довольно часто. Схватив аптечку, метнулся обратно. Патрика оставлять одного было страшно — вдруг псина вернётся…       Патрик сидел там же, где его оставил Генри. Он весь был в крови, даже лицо, хотя на лице не было ни одного укуса — хоть в этом повезло:       — Бля, больно-то как. Ты его пристрелил?       Глянул на отверстие в полу, куда вошла пуля.       — Повезло…       И рассмеялся. Правда, с истерическими всхлипами.       — Я вроде бы попал, но… — Генри нахмурился, — такое ощущение, будто его и правда пули не берут. Может, на самом деле пёс зомби? Понимаешь, Пат…       Он не хотел пугать друга, но должен был это сказать:       — Там закрыто. Все закрыто внизу. Я точно помню, что закрывал двери…       — Закрывал? Я думал, ты забыл… Значит, он точно из мира мертвых, этот пес. Пули не берут — раз, — говорил Патрик, пока Генри бинтовал его разодранные руки, — проник сквозь стены — два, и я точно его запирал в холодильнике — три. У него шрам на голове, это когда его машиной тогда стукнуло.       Патрик поежился.        — Генри… Может, все в мире стали зомби? Как в ужастиках?       — Ага. Ещё что придумаешь? — Генри закончил оказывать первую помощь и помог Патрику подняться и сесть на стул.       — Сейчас поедим, потом отдохнем и сунемся в город. Если папаша не явится, подкину на его тачке. Я водить умею, не дрейфь. Зайдём в гараж к пацанам, а потом домой подвезу.       Генри гнал от себя гадкую мысль, что Хаггинса и Крисса тоже больше нет. В окно дробно постучали, и Генри вздрогнул. Будто пальцами по стеклу, хотя какие пальцы? Кухня находилась на втором этаже.       Бауэрс с опаской обернулся к окну. На подоконнике сидела и постукивала клювом о стекло ворона, уставившись на Генри бельмами слепых мертвых глаз.       — Патрик, — шепотом сказал Бауэрс, — а ворону ты убивал в своей душегубке?       — Она сама, я тут ни при чем, — ответил Патрик, вздрогнув всем телом, — я не убивал… Ну, камнем подбил, Крисс рогатку сделал, я у него взял пострелять.       Он взглянул за окно на ворону, отшатнулся.       — Водить умеешь, да и я тоже, хотя сейчас вряд ли смогу, — он показал забинтованные руки, сквозь бинты все еще проступали пятна крови. — Может, поедем ко мне тогда?       Генри не очень хотелось выбираться на улицу, где бродят странные животные полудохлого вида, но в доме оставаться не хотелось ещё больше.       — Может, у отца есть ещё патроны, — неуверенно сказал он. Открыл кухонный стол, прихватил пару ножей. Обыск в комнате папаши не дал ничего — тот хорошо прятал патроны, но пистолет Генри взял с собой. Для самоуспокоения.       Поесть им так и не удалось. Оглядываясь по сторонам, ожидая в любой момент нападения кого-то из убитых Патриком зверей, они добрались до машины. Благо, она не была закрыта, и ключи торчали в замке.       — Папаша твой видно пьет сильно. так бросать полицейскую тачку, — пробормотал Патрик. — Едем в город, там увидим, что и как. Может, встретим кого-нибудь.       Генри сам сел за руль и выехал на пустынную дорогу, не удосужившись закрыть ворота. Сначала осторожничал, потом осмелел и разогнался по трассе.       — А никого так и нет. Ни одной машины, — со смехом сказал Патрик, глядя в окно, — улицы пустые, как будто все вымерли. Ну что, заедем в магазин, а потом ко мне?       Но денег у них при себе не было, а в долг двум хулиганам никто бы ничего не продал, так что пришлось сразу ехать к Хокстеттерам.       Дом ничуть не изменился. Такой же фешенебельный и дорогой. Но что-то неуловимо поменялось, только сразу не понять — что именно.       Едва войдя в дом, они увидели в гостиной портрет Патрика.       — Не лучшее фото, — сказал тот, увидев свой портрет. — И с какого перепугу мои родичи решили повесить его на самом видном месте?       — Ты лучше спроси, с какого перепугу они рамку черную сделали, как покойнику, — мрачно сказал Генри, — под мебель, что ли? Вкус превыше сына, в этом вся твоя маман, извини за откровенность. Кстати насчёт вкуса. У тебя же всегда в запасе есть замороженная пицца. Закинем ее в микроволновку?       — Давай, — согласился Патрик, — а рамка точно под цвет мебели, ты ж понимаешь, иначе некрасиво будет по мнению маман.       Пиццы в морозилке не было.       — Не, ну это уже совсем гадость. Они уже и пиццу не покупают. Ладно, разогреем блинчики и чай сделаем. Ты делай, а то я следов крови оставлю везде, мои перепугаются.       Они поели, и вроде бы все было тихо и спокойно, как вдруг раздался плач младенца из глубины дома.       Патрик насторожился.       — Эйвери, — шепнул он.       — Что? — не понял Генри.       — Эйвери, мой братишка. Он умер… когда ему было три месяца, а мне пять лет. Он всегда плакал так же…       Патрика била дрожь, в глазах читалась паника.       — Это точно Эйвери…       Генри нервно сглотнул, уставившись на дверь.       — Надеюсь… Он плакал, когда был жив? Или у вас регулярно такая чертовщина творится? Ты мне не рассказывал про умершего брата.       — Генри, пошли отсюда. Пошли в гараж, к пацанам. Я все расскажу тебе, только идем… Он плакал, все время плакал, и днем и ночью, — Патрик снова стал заговариваться. — Эйвери, не плачь… не плачь. Я так утешал его, когда мне было пять.       Плач не затихал. Патрик дергался уже всерьез:       — Не было плача у нас дома… после того, как Эйвери умер. Дети, они часто умирают. То ли задохнулся, то ли еще почему. Да, задохнулся, уткнулся в подушку, а перевернуться не сумел. Я помню, как рыдала мама, она уснула, Эйвери тоже спал… Он не спал до этого всю ночь.       Ребенок захлебывался уже истерически. Генри покосился на приятеля, которого трясло по-настоящему, потом на дверь.       — Может, у соседей, — неуверенно предположил Генри.       Хотя он сам не верил в эту чушь. Какие соседи? Хокстеттеры жили в дорогом доме с огромным двором и хорошей звукоизоляцией. Ни один ребенок не орет так, чтобы было слышно на всю улицу.       — Патрик, успокойся. Пошли убедимся, что никого в доме нет. Мертвые младенцы не плачут, слышишь?       Ребенок зашелся воплями, словно опровергая высказанный Генри тезис о мертвых младенцах. Генри отшвырнул сердито вилку и вскочил:       — Идём, Патрик. Где он может быть, этот твой мертвый братец?       — Т-там, — еле выдавил Патрик, — там была его комната… И он так орал, все время орал. Знаешь, в тот день он не давал спать маме… И ночами тоже, мама уставала все время, а обо мне позабыла. Она один раз даже забыла забрать меня от Криссов, потом отец Виктора привез домой. Похоже, она была бы рада избавиться от меня и от него. Он орал и орал.       Ребенок снова зашелся в плаче.       — Именно так. А подушка была мягкая, вот мой братец и не смог перевернуться.       Генри глянул на Патрика пристально:       — И задохнулся. Как те животные в твоём холодильнике, да, Патрик?       — Да. Знаешь, я боялся, что он станет настоящим. И даже более настоящим, чем я. Для родителей он был куда более настоящим, чем я.       — И ты его убил, да? — от внезапной догадки Генри будто окатило ледяной водой. — Это ты его уткнул в подушку, нихрена он сам бы не перевернулся ничком, если подушка мягкая. Если он не мог перевернуться обратно, то как он вообще уткнулся в подушку? Дети в таком грёбаном возрасте не умеют переворачиваться, они только визжать и умеют, чокнутый ты маньяк, Хокстеттер! — Генри орал так, что младенец в глубине дома затих. — А потом тебе понравилось, и ты принялся душить птиц, котят и собак, больной ублюдок. Да? Да, я спрашиваю?!       Можно было ожидать любой реакции от Патрика, но он вдруг зарыдал:       — Я и сам не знаю, как я мог. Знал бы ты, как я боялся потом. Что родители узнают и сдадут меня в приют для ненормальных. А сейчас я так жалею… Ему было бы двенадцать сейчас. Нормальный пацан был бы…       Генри сплюнул на роскошные лакированные доски пола.       — Так жалеешь, что не можешь от своей газовой камеры на пустыре отлипнуть, — процедил он сквозь зубы. — Скотина.       Патрик закрыл лицо руками.       В глубине дома снова закричал малыш.       — Эйвери…       Патрик зажал уши.       — Да не Эйвери это, — мрачно сказал Генри, — тебе просто кажется. И мне тоже. Пошли проверим.       Генри толкнул дверь дальней комнаты и осторожно заглянул внутрь.       Детская кроватка легонько покачивалась на маятниковом механизме — дорогая, вычурная. Над ней медленно крутился механический мобиль — спицы с покачивающимися на них деревянными яркими оленями и мишками.       Генри, остолбенев, неверяще смотрел на колыбельку. Потом очень осторожно сделал шаг вперёд. Ещё один.       Ребенок зашелся истеричным плачем. Генри заставил себя подойти ближе, ещё ближе…       И бросился к выходу.       Нет ничего страшнее плача ребенка в абсолютно пустой комнате.