Из 104-й

      Бессонница мучила меня целую неделю.       Тот чертов кошмар снился мне еще три ночи подряд, однако к концу недели сошел на нет. Но лучше от этого не стало. Внутри меня разрастался комок нервозности от ожидания, что эти ужасы могут вернуться в мою голову, заставляя каждый раз вздрагивать от любого покачивания ветки за окном. Уже даже в свои года я готова снова, как в детстве, засыпать под свет ночника, лишь бы все эти кошмары прекратили меня донимать.       Сегодня была долгожданная суббота. И я искренне надеялась, что хоть завтра я смогу выспаться, прежде чем с понедельника активно начать поиски подработки. Выбить стипендию у меня не вышло, а сидеть на шее у родителей я просто не имею права, ведь из-за моей травмы им пришлось потратить все спонсорские деньги и накопления, заработанные за годы моей отнюдь не блестящей и совсем не звездной карьеры.       Уже большая девочка. Я справлюсь.       — Андреа, ты идешь с нами? — окликает меня Тереза. С ней я познакомилась в первый же день и не зря. Девушка помогла мне освоиться не только с учебной программой, но и с коллективом, который оказался довольно неплохим. По крайней мере не хуже моих прошлых друзей, которых мне пришлось оставить в другом городе и переехать сюда.       — Извини, сегодня не могу. Много дел дома, — на прощание я подарила брюнетке самую искреннюю улыбку. Та кивнула в ответ и махнула мне рукой на прощание, так же легко улыбаясь.       Дорога домой заняла чуть более десяти минут активного шага под «концерт» Depeche Mode. Отец сделал прямо перед отъездом запись лишь избранных для меня треков. Динамичная Strangelove*. Позитивная и расслабляющая World in My Eyes*. Уже зайдя в апартаменты в наушниках заиграла Enjoy the Silence*, одна из самых любимых песен за все время, пусть синглу уже и 7 лет. Помню, я даже пыталась упросить миссис Грэм, моего главного тренера, составить программу вольных упражнений под эту песню. Но я получила категорический отказ.       «Нужна классика — она самая беспроигрышная. Взяв электронную музыку, ты заранее подписываешь себе смертный приговор» — именно такой ответ я получила тогда.       Я часто представляла танец под этот трек. Без акробатики — лишь пластика тела. Но даже это я была не в силах больше реализовать. Весь мой артистизм ушел вместе со спортом. Протез хоть и помог мне вернуться в обычную жизнь, в которой больше не было места ни шинам, ни наколенникам, ни костылям и даже инвалидному креслу. Однако теперь язык моего тела словно одеревенел, я не могла даже плавно развести руки. Я стала угловатой. Грубой. Движения резкие, рваные, от былой плавности не осталось и следа. Раньше я могла делать сальто, винты, перевороты, шпагаты, арабески на бревне шириной в 10 сантиметров, а теперь что? Лишь немного бегать, надеясь, что очередная вспышка боли не пронзит мою ногу и не обездвижит меня.       Это удручало, поскольку после карьеры были мысли податься в хореографическое училище. Но все пошло по совершенно другому сценарию. Жалею, держу обиду, но ничего не поделаешь. Активную жизнь можно оставить в прошлом. Чем больше рискуешь — тем больше шанс повторной операции, на которую денег уже нет.       Только стоило перейти порог квартиры, как внезапная вспышка невыносимой боли пронзила правую ногу. Сквозь стиснутые зубы я смогла снять верхнюю одежду вместе с обувью и как можно скорее пройти на кухню, прихрамывая на больную ногу. Нужная тумбочка, первый ящик, забитый лекарствами: от противовирусных до сильнейших анальгетиков. Чуть ли не трясущимися руками хватаю пачку недавно купленных таблеток, беру одну, жадно запиваю водой прямо из графина. С тяжелым вздохом сползаю прямо на пол, не в силах выпрямить ногу. Вцепляюсь в колено пальцами, молясь, чтобы эта чертова боль прошла как можно скорее.       Такое бывает — организм все ещё не желает принимать металлический протез. Бывший физиотерапевт лишь разводил руками и предлагал отказаться от протеза, но тогда меня бы ждало инвалидное кресло без возможности самостоятельно передвигаться, а вместе с ним и боли. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Уж лучше лишь иногда терпеть эту пытку, чем все время жить с ней. Можно потерпеть.       Через несколько минут боль начала отступать. Я облегченно вздохнула, радуясь, что новый приступ не накрыл меня по дороге домой — иначе бы до апартаментов я бы не добралась. Все еще прихрамывая, я смогла переодеться в домашнюю футболку и бриджи. Возвращаясь на кухню, я думала, что же приготовить на ужин, как до ушей доносится резкая и чуть приглушенная, но не становящаяся от этого тише, партия отборного металла. Агрессивный тяжелый и искаженный ритм электрогитары просто разрывает в клочья стоявшую приятную и желанную после тяжелого дня тишину. Все бы ничего, уши уже уловили просто невыносимые вопли вокалиста.       Я уже догадываюсь, кто именно включил музыку на полную катушку. И ему сейчас несдобровать. Когда меня мучают боль от травм, особенно та самая, я становлюсь злая, словно цербер.       Решительно, в одних домашних шмотках и мохнатых тапочках направляюсь к лифту, в подвал, где находится квартира Лизы. Я уже знаю, что Ларри является её сыном: женщину я встретила два дня назад и из любопытства поинтересовалась, не является ли «патлатый худощавый мальчишка» её сыном, на что я получила утвердительный ответ. Если он позволяет себе слушать металл на такой огромной громкости, что отголоски музыки доходят даже до первого этажа, то значит Лизы дома сейчас нет.       На нулевом уровне музыка звучала ещё громче. Настолько оглушительно, что я из-за всех сил сдерживалась, чтобы не заткнуть уши, лишь бы не слышать эту «музыку», больше походившую на песнопения по вызову демонов. Превозмогая колкость в колене, оставшуюся после приступа, шагаю к квартире 1B и принимаюсь из-за всех сил стучать по входной двери кулаком.       — Ларри, черт бы тебя побрал, я знаю, что ты там! Немедленно открывай!       Лишь когда я начала уже пинать несчастную дверь (которая такого обращения вообще не заслужила), музыка немного стихла, а дверь мне отворил именно тот, кого я и ждала. Ларри выглядел помято: осунувшееся лицо, растрепанные волосы, а также до жути шальной и расфокусированный взгляд. Казалось, что зрачок залил всю радужку, а белки были чуть красноватыми, словно от недосыпа.       А потом до моего носа дошел тонкий сладковатый запах жженых трав. Это то… о чем я думаю?       — О, это снова ты, — в голосе даже нет намека на агрессию, которую он проявил ко мне три дня назад, лишь томная расслабленность.       В прошлый раз повод прийти сюда был тот же — сделать музыку тише, а еще лучше, выключить эту сатанинскую херню. Тише парень сделал, но перед этим мы с ним успели так разругаться, что на наши крики в адрес друг друга пожаловалась миссис Розенберг, спустившаяся в тот момент в прачечную.       — И ты прекрасно знаешь по какой именно причине я здесь, — скрещиваю руки на груди. — Или убавь громкость, или я все-таки вызову полицию. Я терпеть не буду.       — Неужели тебе это так сильно мешает? — с его губ срывается глубокий обреченный вздох.       — Не поверишь, но да. После учебы хочется спокойно отдохнуть, а не слушать эту сатанинскую херню, — колено все еще немного отдает тупой и ноющей, но терпимой болью. Сжимаю пальцы одной руки в кулак. Терпи, ничего другого не остается.       — И не подумаю. У меня еще время есть до одиннадцати вечера, — патлатый окинул меня полным ехидства взглядом. Губы его искривились в ухмылке, от чего мне стало еще более мерзко.       Чертовы подростки! А этот еще и наркотиками балуется. Куда смотрят его родители, черт побери?!       — Может ты присоединишься к нам? — спокойный, хрипловатый, чуть приглушённый протезом голос уже знакомого паренька с голубыми волосами раздается из-за спины шатена. Чуть наклонив голову, замечаю самого паренька. Как там его зовут? Забыла. — Я случайно услышал вчера, что ты слушала Herzeleid*. У нас есть кассета, сейчас можем включить.       Я чуть не поперхнулась слюной в тот момент. А ведь действительно, вчера днем в колледже один из новых знакомых всю потоковую лекцию расспрашивал меня о музыкальных вкусах, под конец запихнув прямо в руки несколько незнакомых кассет с новыми и не очень альбомами. Среди них был альбом немецкой рок-метал группы, вроде бы Rammstein.       Альбом этой группы я слушала, делая влажную уборку. Хоть я раньше и не имела чести ознакомиться с данным творчеством группы, некоторые синглы мне понравились. Да, немного тяжелая, но по сравнению с тем, что слушали эти двое подростков — это были еще цветочки.       — Да слушала, но, наверное, я все-таки откажусь, эм, как там тебя? — прикусываю в неуверенности нижнюю губу. Ведь действительно, что мне делать с двумя подростками?       — Я Сал. Но друзья называют меня Салли-Кромсали.       Я неловко улыбаюсь. От странности ситуации у меня начинается нервный тик. Салли же женское имя, разве нет? И почему Кромсали? Неужели из-за того, что находится под протезом? Хотя мне никакого дела до этого быть не должно.       — Чего? — удивленный голос Ларри перебивает даже музыку, из-за которой я сюда и пришла. — Ты слушаешь Rammstein? Тогда сейчас включим, это то тебе точно должно понравиться, раз Смысловую Фальсификацию ты не оценила.       В одно мгновение парень одним движением закидывает свою руку мне на шею и затаскивает внутрь квартиры. В нос тут же ударил запах дешевого мужского одеколона, пиццы и сладковатый запах травки. Снова этот противный запах.       — Ты с ума сошел?! Я сюда пришла не слушать с вами обоими металл, а лишь чтобы ты сделал чертову музыку тише, — возмущение во мне кипит во всю.       — Мне надоело что ты топчешься на пороге. Если уж пришла, то заходи, тем более у нас с Салом недоеденная пицца. Выбрасывать жалко.       Все еще ощущаю на себе шальной взгляд темных глаз, а также горячую ладонь прямо у основания шеи. Лицо Ларри так и лучится неким ехидством и превосходством. Думаю, если бы не наркотики, он был бы злой как собака и мы бы снова в пух и прах разругались.       Хотя если предлагают поесть бесплатно, почему бы и не согласиться? Объедать подростков, конечно, дело мерзкое, но надо пользоваться, пока предлагают. Я все же позволила себе пройти в глубь квартиры, в тот момент находящуюся во власти 15-16-летних мальцов.       Гостиная так и лучилась светом, пусть и окон в ней не было от слова совсем. Все-таки подвал. Все чистенько, прибрано, фоторамки висят на стене явно с семейными фотографиями. Сразу чувствуется женская рука.       А вот зайдя за дверь с кричащей табличкой «Не входить», я сразу начала лихорадочно кашлять. Вся комната была окутана дымом марихуаны – замечаю на полу пепельницу полную старых окурков и одного все еще тлеющего. Машу ладонью перед собой, второй рукой зажимая нос, в попытке отгородиться от едкого сладковатого дыма наркотика. Хоть многие ребята моего возраста, даже приводя в пример бывших (да и нынешних) сокурсников, уже пробовали даже самые безобидные наркотики, у меня никакой тяги к запретному не было. Даже к сигаретам. Изредка могла выпить. Не видела смысла в этих транквилизаторах, которые притупляют истинные чувства и эмоции. Или это результат моего спортивного воспитания — не знаю.       — Извини, мы тут немного надымили, — начинает Ларри, но его перебивает Сал, который уже рылся в большой коробке на полу. Я заметила, что она до краев заполнена различными кассетами.       — Это ты надымил, на меня даже не смотри, чувак.       — Ладно-ладно, — отмахивается юноша. А у меня появилось несколько мгновений, чтобы оглядеть пространство, окружающее меня.       А окружал меня сущий беспорядок. Грязный шмот, множество смятых листов бумаги, многочисленные баночки из-под гуаши, масляных красок и кисти россыпью лежали на полу. Я сама не считаю себя особой чистюлей, но от увиденной картины мне стало жутко неприятно. Парни и есть парни — вечно любят разводить хаос.       Вопли, исходящие из магнитофона, в секунду затихли и сменились на первые аккорды Wollt Ihr Das Bett In Flammen Sehen*. Мои губы растянулись в легкой улыбке. Пусть и эту песню слышала всего один раз, но она успела отпечататься в моей памяти так живо и ярко, что я даже не поленилась после того, как кассета закончилась, глянуть название трека. Я не изучала немецкий, однако все-таки смогла запомнила.       — Вот пицца. Тебя хоть как зовут то? — шатен падает в кресло-мешок, я же присаживаюсь прямо на пол, беря из коробки на низком журнальном столике остывший кусок пиццы.       — Серьезно, мы с тобой уже пересекались до этого момента дважды, а ты до сих пор не знаешь мое имя? — ухмыляюсь я.       Патлатый в ответ лишь хрипло рассмеялся и пожал плечами. Замечаю краем глаза, как паренек в протезе садится рядом с другом, как-то странно окидывая меня заинтересованным взглядом, останавливаясь на моем лице.       — Я Андреа.       — Покороче никак? — парирует Ларри.       — Увы, нет.       — Я тебя где-то видел, — в наш диалог резко вступает Сал.       — Чел, ну это логично, она неделю назад нас застукала в 104, когда мы пытались…       — Заткнись, Ларри, я не это имел в виду, — одергивает голубоволосый друга, а мне в миг становится интересно, что же они там пытались сделать до моего прихода. Но эта мысль в миг вылетела из головы, когда я начала задумываться: а где же этот парнишка мог меня видеть раньше?       Ответ напрашивался только один — он мог увидеть меня только по телевизору. Скорее всего он застал трансляцию одного из чемпионатов страны, в которых я участвовала несколько раз в год. Или какие-нибудь межклубные соревнования в Мемфисе*. Однако эти двое минимум на 3 года младше меня, так с какого перепугу еще совсем мальчишке интересоваться соревнованиями по спортивной гимнастике?       Я просто стараюсь игнорировать фразу голубоволосого, берусь уже за второй кусочек пиццы, как в миг ногу снова сводит резкой судорогой. Пицца приземляется начинкой прямо на заляпанный краской ковер, пальцы сразу вцепляются в бедро и колено. Стискиваю изо всех сил зубы, а из глаз словно сейчас искры полетят, вместе со слезами.       Как же не вовремя. Впрочем, как и всегда.       — Воу, че с тобой? — шатен вскакивает ко мне первым. Даже несмотря на то, что он все еще явно под кайфом, я отчетливо смогла разглядеть в его глазах страх.       — Не, ничего, все нормально, — отмахиваюсь, глубоко дышу, в надежде, что боль отступит. И она потихоньку отступает. Мелкими шагами, но отступает, оставляя после себя дискомфорт и неловкость.       — Что у тебя с коленом? — осторожно спрашивает Сал. Он в отличие от Джонсона, остался подле кресла, только теперь с коробкой на скрещенных ногах — видимо уже искал кассету, которую можно будет сменить после Rammstein.       — Травма.       — А что случилось? — любопытство патлатого точно когда-нибудь сведет его в могилу.       — Ты слишком любопытен, Джонсон. Не зря у тебя такой длинный нос, — стараюсь уйти от темы неудачной шуткой, но лучше уж так.       Они мне никто, всего лишь парочка подростков, живущих по соседству. Ни к чему с ними откровенничать.       На мой, возможно, слишком дерзкий ответ шатен лишь пожал плечами и вернулся в кресло-мешок, устраиваясь поудобней и прихватывая лежащий рядом большой альбом и карандаш. Не зря я предположила, что он рисует.       Никто из нас больше не произнес ни слова. Из старого магнитофона лился яркий и порой тяжелый рок в перемешку с гортанным и грубым немецким, хоть как-то разбавляя стоявшую тишину. Из-за музыки я не слышала, как карандаш резкими и размашистыми движениями скользит по бумаге и как тонкие пальцы с ногтями, покрытыми черным лаком, перебирают порой размотанные кассеты. Упавший кусок пиццы я положила на столик, понимая, что есть его уже не буду — за чистоту ковра я даже ручаться не стала бы, учитывая какой все-таки здесь творился хаос.       Мне стало еще больше неловко. К черту все, пора уходить.       Аккуратно встаю с насиженного места, кривлюсь от все еще фантомной боли в колене.       — Ладно, я пойду. Я захлопну дверь. Спасибо за угощение.       В ответ я получила лишь ленивое «Ага, пока», сорвавшееся с губ Ларри. Прихрамывая, я выскальзываю из комнаты, а затем в несколько шагов уже и к выходу из квартиры. Я уже была готова открыть входную дверь и вернуться к себе, как услышала спокойное и приглушенное:       — Выступление.       Я оборачиваюсь. Сал стоял прямо за мной.       — А?       — По телевизору. Я вспомнил. Несколько лет назад я случайно наткнулся по телевизору на трансляцию каких-то соревнований. Там была ты, — голубые глаза прожигают во мне дыру — настолько пристально он смотрит.       Кусаю губы. Проницательный мальчишка. Но я молчу.       — Что произошло?       — Неудачный элемент на тренировке закончился падением со снаряда, — почему я решилась на такое откровение так и осталось для меня загадкой. Может потому что я никому не говорила о своей травме без причины и даже о появляющихся иногда болях в колене? Даже друзья из бывшего колледжа ничего про это не знали, не хотелось в их глазах выглядеть неполноценной.       — Мне очень жаль.       Не люблю жалость. Я её слышу не только в его словах, но и голосе, вижу в глазах, хоть и эмоции парня мне не дается узнать - они сокрыты искусственным «лицом».       — Не стоит. Я уже смирилась, прошло достаточно лет, чтобы я смогла найти что-то поважнее в своей жизни, — стараюсь улыбнуться и убедить саму себя в этих словах. Все еще не могу понять, действительно ли я так считаю или я просто-напросто приучила себя так думать?       В ответ лишь слабый кивок. Голубые хвостики забавно качаются вслед за движением. Прежде чем я покинула квартиру 1В, я успела заметить, как голубые глаза сощурились. Не была уверена, что мальчишка испытывал в тот момент — либо подозрительно на меня косился, либо сквозь протез улыбался, но в глубине души я все-таки надеялась на последнее.