Наша многогранная осень

***

      Двенадцать сорок семь. Удивительно светлая ноябрьская ночь — затянувшиеся осенние дожди отступили и оставили нам вид на потрясающее звездное небо.       Открытая остановочная платформа, атмосфера железнодорожного вокзала и дорогие люди рядом — скорее всего, в твоем настроении невозможно уловить романтические нотки в нашем спонтанном путешествии, но я нахожу и чувствую их за нас обоих.       Мне отчего-то нравится сидеть на холодной металлической скамейке, ежиться от пронзающего ветра, стараться огородить от него устроившегося на моих коленях сына и ощущать тепло твоего тела сбоку — некая гармония внутри беспокойного хаоса крайней недели.       Молчим, как и все предыдущие дни, собственно.       Знаешь, я дословно помню каждую твою фразу, все слова, которые за это время ты произнес вслух — только потому что мне хватит пальцев их сосчитать. И ни то чтобы заполонившая наши отношения тишина меня напрягает, нет — расстраивает. Я люблю с тобой болтать без умолку, но я вижу твою боль и подаюсь твоей грусти. Единственное, отчего мне по-настоящему страшно — это стало естественно.       И если пару часов назад бесконечное молчание разбавлял мой озорной сыночек, то сейчас даже Никита сидит спокойно и смотрит вдаль железнодорожных путей.       Как только раздается невнятный женский голос, информирующий о пребывание на перрон поезда «Москва — Санкт-Петербург», мы, все также безмолвно, поднимаемся со скамьи, забираем вещи и идем в сторону, где предположительно будет находиться девятый вагон.

***

      Дождавшись-таки кипяточку, я с тремя стаканами чая аккуратно, в надежде не расплескать, не уронить и ничего не разбить, захожу в купе и благополучно ставлю свою «добычу» на стол. — Пейте, пока горячий, ребятки, — сажусь рядом с сыном и растираю ладони, все мы успели замерзнуть, — согревайтесь. — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю, когда наши взгляды на несколько мгновений пересекаются. — В порядке, — натягиваешь вежливую улыбку и практически сразу опускаешь голову.       Твой внутренний кризис, без всяких сомнений, оставил ощутимый отпечаток. И если назначенные врачом микстурки помогают побороть дурное влияние вируса, то эмоциональная сторона вопроса дается тебе с куда большим трудом.       В ту ночь я проснулся от навязчивого чувства дискомфорта: мне было жарко. Даже в полусонном состоянии я понял, что причина не в двадцати трех градусах в комнате или в теплом одеяле — пылал у меня под боком ты.       И я, наверно, дал бы тебе возможность набраться сил на войну с недугом во сне, но очевидный и без градусника жар начал сопровождаться бредом — ты дергался и без конца выкрикивал женские имена: с печальной нежностью «Кьяра» и с дрожью на губах «Алена».       Жаропонижающее эффективностью не отличилось ни спустя тридцать минут, ни через час — к приезду скорой мое беспокойство переросло в очередной за тот день приступ паники.       Мне дали таблетку хорошего успокоительного, тебе поставили быстродействующий укол. Все, казалось бы, пришло в какую-никакую норму, но приключения наши на этом не закончились: врачи скорой помощи обратили внимание на твои «боевые ранения» и начали задавать вполне логичные вопросы, достоверных ответов на которые у меня не было.       Благо, они не решили, что это я тебя так «разукрасил», мирно осмотрели все волнующие места и предложили вместе с ними проследовать в больницу. Настоятельно рекомендовали провериться на наличие серьезных повреждений, которые не выявить в домашних условиях, и очистить организм от алкоголя — в твоем «букете» спирт точно не помощник.       На все происходящее ты не особо реагировал, поэтому «переговоры» врачи вели со мной — я же тянуть с необходимым побоялся, после недолгих сборов мы отправились в путь. — Давай, дружок, — ты встаешь и помогаешь Никите забраться на верхнюю полку, — запрыгивай.       Снова и снова прокручивая в голове события прошедших дней, я наблюдаю за вами несколько отрешенно. Возвращает в реальность меня внезапный вопрос Ника, добрый, наивный: — Дядя Арсений, а когда мы приедем в Питер и ты увидишь Кьяру, ты больше не будешь грустить?       Пока тобой занимался врач, я нашел для себя местечко в больничном коридоре.       Я не знал, что именно тебя привело к такому состоянию, но кто-то ведь должен, правда? В динамике событий я совсем забыл, что твой мобильный телефон по-прежнему выключен. Перед сном я положил его в рис и взял с собой в надежде, что хваленым зернам хватило времени впитать всю влагу. К счастью, устройство не подвело и послушно включилось — пора было выйти на связь, так переживающие за тебя люди могли хотя бы дозвониться.       Четыре единицы идеально вписались в PIN-код, а на телефон никакого пароля, как ни странно, не оказалось. Не знаю, что я ожидал увидеть, но твои уведомления поставили меня в тупик — наверно, потому что не дали мне ничего нового, никак не прояснили ситуацию. В последних пропущенных вызовах красовались исключительно твои коллеги-друзья по шоу «Импровизация»: пятнадцать от Серого, пять от Стаса Шеминова, четыре от Шаста и два от Поза. Никакой весточки ни от Кьяры, ни от Алены… С температурой под сорок ты думал об этих девочках, девушках, женщинах? Почему же тогда они не интересовались тобой?       Несколько неуклюжих движений, и я случайно (на самом деле) открыл окно сообщений. Вторгаться в твое личное пространство я не собирался, поэтому ни в один диалог я не вошел. Однако часть крайней в каждой беседе SMS-ки на глаза мне все-таки попалась.

Серый Если ты щас не ответишь, я тебя грохну, мудила! Шаст Арс, у тебя все хорошо? Стас Шеминов Инфа насчет концерта! Прочитай, чем бы ты там не занимался…

      И, может, моя неаккуратность была очень даже кстати. Насколько я понял, речь шла о грядущем концерте — и что-то я сомневался, что ты сможешь на нем присутствовать.       Сообщение от Сережи Матвиенко пришло двадцать минут назад, поэтому позвонить ему в четыре часа ночи с мобильного лучшего друга показалось не такой уж дурной идеей. Предупредить о новых обстоятельствах, однозначно, стоило и успокоить тоже: новости, конечно, нерадостные, но они есть.       Не зря.       Уже на первых секундах разговора я ощутил всю мощь негодования твоего товарища. Когда я, наконец, поздоровался и назвал свое имя, Сергей, мягко говоря, удивился. В его голосе я услышал обеспокоенность, поэтому не стал тянуть и кратко, без лишних подробностей, вывалил на парня все, что знал сам.       Сережа, в свою очередь, поведал мне, что вечером у вас с ребятами должен был состояться концерт в Архангельске, куда все твои коллеги собирались лететь ранним рейсом из Москвы, а ты, для удобства, стартовал из Питера. В последний момент нарисовались какие-то правки в организационной части, о них тебе и пытались сообщить — да только никто не предполагал такого расклада.       Сергей сказал, что постарается все уладить со Стасом, а я пообещал позаботиться о тебе. На этом мы и закончили.       После осмотра ничего сверхстрашного не обнаружили: все кости целы, ничего зашивать не надо. Посоветовали хорошую мазь от ушибов и выдали памятку, на что следует обращать внимание при подозрении на сотрясение мозга.       Капельница же вернула тебе ясное сознание, которое помогло с обозначением симптомов острой респираторной вирусной инфекции.       А уже утром нас отпустили.       У нас была масса возможностей поговорить: по дороге домой, в самой квартире или на следующий день, но нет. Ты не спешил с откровением, а я не требовал объяснений.       И пусть меня крайне волновало твое состояние, пусть я хотел понять всю эту запутанную цепочку событий, я не вмешивался — ждал, пока ты сам захочешь мне открыться.       К тому моменту для меня очевидным было лишь одно: ураганы твоей душевной боли носят женские имена, и эти имена я знаю.       Не прошло и получаса, как мой любимый карапуз засопел — в отличии от меня Никита с пеленок восхищается поездами, свойственное им покачивания его успокаивают, убаюкивают.       Мы же, несмотря на поздний час, не смыкаем глаз. Променять современный скоростной состав на советские голубые вагоны было осознанным решением: прежде чем мы ступим на перрон питерского вокзала, ты хочешь все обдумать, собраться с духом. — Нервничаешь? — ненавязчиво провожу пальцами по твоему запястью в попытке привлечь внимание — вздрагиваешь. — Есть такое, — отрываешься от лесного пейзажа за окном и смотришь мне прямо в глаза — ох, как же давно этого не было, я скучал. — Ты сможешь, — слегка сжимаю твою ладонь, — все наладится. — Надеюсь, — устало, но все-таки искренне улыбаешься. — Ты не надейся, а знай наверняка, — подмигиваю, отчего ты крайне мило смущаешься, — веришь мне? — Я рад, что ты рядом, — переплетаешь наши пальцы и отводишь взгляд в сторону, — правда.       Я тоже рад, Арсюш. Я тоже.       Прописанные медиками лекарства, постельный режим и правильный уход — шел на поправку ты достаточно быстро, не радовать это не могло. Температура выше тридцати семи и пяти больше не поднималась, ряд сопутствующих симптомов сходил на нет. Хуже дела обстояли с настроением… — Надеюсь, я его не пересолил, — разливая горячий суп по тарелкам, я обращался к тебе, уже привычно молчаливому поникшему парню, — приятного аппетита. — Сереж, — ты немного помедлил, а потом продолжил, — спасибо тебе за всё.       Ты тяжело вздохнул и, прежде чем я успел что-либо ответить, добавил: — Я доставил тебе столько проблем… — Не говори ерунды, — я посмотрел на тебя и на эмоциях выдал, — ты мне дорог.       Я вдруг осознал, что никогда не произносил этого вслух, таких простых и до чертиков честных слов. Я не пожалел — мне приятно было тебе признаться. — Пока у меня есть такая возможность, я буду тебе помогать — я буду счастлив.       Не знаю, о чем ты подумал, но в комнате вновь воцарилось молчание — я терпеливый, Арсений. Терпеливый и преданный — я дождусь. — Моя дочь «папой» называет другого мужчину.       Откровение за откровение — ты заговорил.       За месяцы общения с тобой я ни разу не поинтересовался твоей семьей — той, что ты создал. Я все еще помнил, как болезненно ты отреагировал на вопрос о жене — с тех пор не зарекался. Ты доверил мне сокровенное.       Так я узнал, что невзначай сказанная твоей маленькой принцессой, милой девочкой Кьярой, фраза задела за живое. Ты молча вышел из квартиры и тем же вечером напился в стельку в местном питерском баре. После бессонной пьяной ночи решил сбежать куда подальше, купил билет на ближайший поезд в Москву и уехал, никому ничего не сказав. И будь то конец истории, все вышло бы сравнительно неплохо, но нет. В дороге ты проспался, набрался сил и продолжил глушить свой внутренний голос и остатки здравого смысла в развлекательных заведениях столицы, там-то и вляпался во всевозможные неприятности: глупые грубые конфликты да драки на пустом месте — и все с людьми, которые были явно мощнее. Море алкоголя на неподготовленный к подобным «марафонам» организм сказалось по классическому сценарию: ничего не соображал, ничего не запомнил. В мои же руки ты попал к концу вторых суток запоя, естественно, без малейшего представления, как провел минувшие двадцать четыре часа. — Я плохой отец, — чтобы хоть немного справиться с эмоциями, ты нервно заламывал себе пальцы, — я ее бросил. — Арсений… — Сереж, это правда, — отчаянно. — Первые полгода после развода я вообще не приходил: не мог смотреть Алене в глаза. А ведь Кьяра не виновата, она в один момент потеряла человека, которого раньше видела каждый день — я даже не задумывался, каково ей. — Но ведь это не все, правда?       Ты грамотный парень. Ты признал свою ошибку и, думаю, прекрасно понимал, что еще не поздно все исправить, искупить вину.       Так почему же ты решил убежать, а не бороться — все куда глубже, я чувствовал. — Наверно, это было последней каплей, — ты понял меня. — Столько всего навалилось, я не справился. Концерты без конца, утомляющая дорога, мысли о том, что Алена с другим, Кьяра, ты… — Я? — я видел твои метания, но даже представить себе не мог, что собственноручно толкал тебя к нервному срыву. — Меня к тебе тянет, — ты повернул голову в мою сторону и досадно улыбнулся, — но ты не из тех людей, с которыми можно провести жаркую ночь и забыть. Таких, как ты, надо любить, о таких надо заботиться, с такими надо встречаться.       А в сердечке-то закололо. Ты не сказал ничего плохого — напротив, обозначил свое отношение ко мне: светлое, чистое. Почему же тогда на душе от твоих слов стало так невыносимо горько? — А ты не сможешь меня полюбить? Никогда?       Мы были близки к истине — еще чуть-чуть и все стало кристально ясно. — Я боюсь полюбить тебя, — ты виновато на меня посмотрел и поспешил объяснить, — начать отношения — для меня значит окончательно признать свою страсть к мужчинам, а я не могу. — Почему? — Потому что это то, что я в себе ненавижу, — ты несправедлив к себе, строг. — Знаешь, впервые в своей жизни я влюбился именно в парня, красавца из параллельного класса. Он был брутальный, дерзкий, чертовски обаятельный. Мне нравилось представлять, как этот черствый, скупой на эмоции мальчуган со мной ведет себя очень нежно, ласково. Когда я понял, что больше не могу молчать, я решился и признался ему в чувствах — отверг грубо, в своем неповторимом хамском стиле. Я был разбит и боялся: далеко не все дети милые и понимающие. Я думал, мне придется сменить школу, когда он высмеет меня перед всеми нашими знакомыми, — ты замолк, но через пару секунд продолжил, — он никому не сказал. Это не было мне одолжением, он поступил еще хуже: начал со мной «играть». Каждый день на протяжении нескольких лет он унижал меня, особенно любил шептать мне на ухо гадости по поводу моей ориентации и трепетных чувств к нему. И это, пожалуй, самое мерзкое, что могло произойти с подростком. С тех пор я зарекся, что никогда больше не свяжусь с парнями. — Жестоко.       Тебя растоптали в совсем юные годы. Гадко и абсолютно незаслуженно.       Как бы мне хотелось вернуть тебе веру. Я бы смог доказать, что не все мужчины такие, что есть те, кто никогда не обидит, намеренно — за себя могу сказать точно. — Ты не преодолел это? — Гомосексуализм приносит в мою жизнь исключительно боль: в школьные годы он разбил мне сердце, он же разрушил мой брак — с меня хватит. — Почему вы с Аленой разошлись? — Я ей изменил, — на выходе. — Секс с едва знакомым парнем, который не стоил абсолютно ничего из того, что я потерял. Вечеринка, алкоголь, затуманенный рассудок и вспыхнувшая страсть — я проклинал себя на следующее утро. Врать Алене не стал, рассказал, как есть. — Она не простила? — Простила и даже приняла, — о своей бывшей жене ты говорил исключительно с добром. — Только в то, что мне нужна она и только она больше не верила. Алена не могла жить со мной и знать, что в любой момент я могу встретить другого человека — мужчину, которому я поддамся.       Ты упоминал, что прошло полтора года? Похоже, тебе все еще больно. — Аленка ушла и напоследок попросила меня быть счастливым, а я в этом «счастье» без нее захлебнулся.       Я понимал, что твоя история непроста. Но я не знал, что настолько.       Снежный ком из разочарований, обид, страдания и сумасшедшей любви. В моей голове родились строки, навеянные твоим рассказом: — Посыпались слезы в открытые раны… — Болючая осень, — добавил ты полушепотом. — Холодный ноябрь.       Тогда я сказал, что распутывать клубок твоей жизни надо начинать с дома — ты прислушался.       Поэтому сейчас мы мчимся навстречу солнечному, если верить прогнозу погоды, Санкт-Петербургу, и уже через пару часов будем преодолевать все подкинутые им трудности. И я верю — справимся.