Странные отношения.

Они смотрят фильм, это какой-то экшн, которые так ненавидит Лидия, и Джексон вычерчивает глазами линию профиля Стайлза, высвеченную светом телевизора. Стайлз полностью погружён в фильм, он хлопает ладонями по коленям, радуясь за главного героя, и громко присвистывает на поцелуе парочки. Но это не мешает ему на секунду отвлечься и, взглянув на время, набрать номер на телефоне и продолжить смотреть кино, смешно зажав трубку между плечом и ухом. Он здоровается с Эллисон, просит позвать к телефону Скотта и интересуется у друга о том, как они добрались до дома. В конце, будто опомнившись, просит подогнать машину утром и отключается, неловко запульнув телефон в кресло. Тот отпрыгивает под ноги Джексону, и их пальцы сталкиваются, когда они одновременно привстают с мест. Джексону уже давно не было так приятно простое молчание с кем-то. Лидия, которая любила его репутацию намного больше, чем самого Джексона, обычно разговаривала с ним о своих девчачьих проблемах или, забывшись, вела монологи о мировой экономике, проблемах с вырубкой лесов и новинках в опере. Она действительно умная девушка, но не настолько, чтобы понять Джексона. А ему однажды просто надоедает играть в эту иллюзию вместе с ней, и он бросает её, прекрасно понимая, что одна Лидия не останется. Девушка обладает не только прекрасным телом и отличными манерами, но и недюжинными мозгами, и ему иногда противно от того, насколько глупой она становилась ради него. Никто не был искуснее её в разыгрывании ложных образов. Поэтому Джексон заводит разговор о ней со Стайлзом первый, решив дать парню шанс задать все нужные вопросы без стеснения и запинаний. - Знаешь, она ненавидит экшен. Стайлз вяло пытается поддержать беседу, но потом морщится и задаёт очередной неожиданный вопрос: - Ты действительно хочешь говорить сейчас об этом? – Джексона перемыкает, он прокручивает в голове миллион бесполезных попыток Стайлза подкатить к первой красавице старшей школы и кивает, пытаясь не думать о том, кого к кому ревнует. Они разговаривают около получаса, за это время переместившись на кухню. Стайлз сидит напротив собеседника, поджав одну ногу под себя, и его руки спокойно лежат на столе, не выдавая напряжения, которое царит в ореховых глазах. А Джексон с мстительной гадливостью для себя самого рассказывает всё больше и больше о бывшей девушке, с которой сначала хотел остаться друзьями. Информация, которую Стайлз не смог бы узнать из других источников, тяжело висит между ними, и Джексон словно видит его колебания. Но потом всё же говорит те самые слова, ради которых, оказывается, и затеял весь этот цирк. - Ты же понимаешь, что не любишь её. Это стало привычкой. Ты стираешь носки, ешь бутерброды с сыром и любишь Лидию. В этот момент он похож на ребёнка, который ест последнюю конфету на глазах у страдающего диабетом товарища. Слова произнесены, и решимость, которая противно ворочалась внутри Джексона последние два часа, умирает вместе с желанием продолжать диалог. Но Стайлз смотрит на него неожиданно спокойным взглядом, только уголки его вечно улыбающегося рта загнуты вниз. Он молча поднимается, отворачивается к плите, и даже уютная обстановка кухни не может придать его худой юношеской спине уверенности. - Иногда привычки тоже бывают приятными. - Через минуту чайник шумит вскипающей водой, а Стайлз моет посуду. Теперь в его голосе есть капля хрипотцы, и Джексон внезапно ненавидит себя за это. Стайлз протягивает ему старую кружку с полустёртым значком Бэтмена, и Джексон понимает, что ему дали самую любимую. У него самого есть такая же чашка, которую всегда берёт только он, и все члены семьи уже привыкли к подобной причуде. И этот жест доверия настолько ошеломляет, что Джексон сглатывает и сам режет сыр для бутербродов, мотивируя это тем, что зевающий Стилински скорее отпилит себе пальцы, чем сумеет сделать что-то путное. Уют постепенно возвращается на тихую кухню, темнота льётся в незашторенные окна, и Джексон громко стукает чашкой о стол, когда Стайлз зевает в четвёртый раз. Они спорят, как заправская семейная парочка, и через несколько минут Джексон победно моет посуду, пока Стайлз притаскивает запасной комплект постельного белья в гостиную. Оставшись в одиночестве, Джексон ещё раз прокручивает про себя все сегодняшние диалоги со Стайлзом и тихо рычит от злости на самого себя. Маленький гадливый засранец. Он просто идиот, который не способен спокойно провести один вечер, о котором мечтал так долго. Вдали от идеалов семьи и стен, увешенных портретами предков, в которых нет ни одной схожей с его лицом черт. Ему обязательно нужно ранить, поиздеваться и сковырнуть все раны, которые собеседник так долго залечивал. Наверное, он просто не привык к тому, что человек может просто взять и предложить ему своё гостеприимство, не желая выслужиться или разузнать о богатых родителях. Стайлзу не нужен авторитет положения его друга, место в команде или, как оказалось, информация о Лидии. Больше всего на свете он хочет спать, и, как он пожаловался за чаем, шоколадки с мятой, и Джексона выкручивает от собственной неправильности. Он занимается самокопанием ещё около двадцати минут, а потом не выдерживает и, быстро схватив куртку, бежит в круглосуточный магазин. Там он доплачивает кассирше, и она, поспорив с ним для проформы, продаёт ему заветное лекарство от всех бед. Горло обжигает уже привычная на вкус жидкость, и Джексон выдыхает через нос, не закусывая из принципа. И плевать, что ему завтра в школу. В сегодняшнем сне, если сон, конечно, будет, он хочет видеть покрытую родинками шею, а не приглушённый огонь длинных волос или пожелтевшие от времени бумаги с выцветшими печатями. Но Стайлз приходит к нему раньше, чем сон. Он натыкается на него, сидящего за столом, в полной темноте, и вначале судорожно бьёт по выключателю, а потом уже выдыхает. Смотря в слегка помятое от сна лицо, он с кристальной ясностью понимает, что до ужаса хочет поцеловать эти сухие губы, покрытые не зажившей до конца корочкой, которая образовалась от того, что Стайлз постоянно ходил, пытаясь сжевать сам себя. Потом Джексон видит секундный страх в карих глазах и размышляет о том, кто оставил о себе столь неприятный осадок. Стайлз хмуро щурится на него, пытаясь почесать щёку и зевнуть одновременно, а потом его сонный взгляд натыкается на бутылку, и Стайлза будто кто-то окатывает холодной водой. Он громко втягивает воздух, его взгляд мечется от полупустой бутылки на столе к одному из шкафчиков, и Джексон невольно вспоминает, что шериф раньше любил пропустить рюмочку после работы. Но Стайлз не читает ему нотации, не всплёскивает руками, а лишь кладёт перед ним две таблетки анальгина и говорит хриплым со сна голосом: - Выпей. Утром школа. Но Джексона уже несёт. Он опьянён Стайлзом, и сейчас ему жизненно необходимо сказать хоть что-то в ответ. Поразмыслив секунду, он вспоминает о привычном ехидстве, но тем не менее сейчас оно не звучит как издевательство: - Спасибо, мамочка. – Стайлз оборачивается, улыбаясь, и это выглядит очень странно с нахмуренными бровями. Нет, он не злится. Парень будто не ожидал подобного от него. Он возвращается на кухню, проходит по кафелю, слегка поморщившись от холода, и жадно пьёт воду. Джексон смотрит на его дёргающийся кадык, и ему внезапно хочется причинить Стайлзу боль. Как в младших классах, когда он дёргал за косички понравившуюся ему девочку. Но сейчас они уже не дети, да и алкоголь срывает все возможные тормоза внутри Джексона, и он раскрывает рот, произнося фразу, о которой жалеет уже в тот момент, когда говорит второе слово: - Хотя, что ты можешь знать о… - Ты пьян. – Голос Стайлза дрожит, и от этого Джексон мгновенно трезвеет, словно ему дают самую сильную и справедливую пощёчину на свете. Он вскидывает широко распахнутые глаза, до боли вглядываясь в побледневшее лицо Стайлза, и понимает, что, закончи он сейчас фразу, и это было бы необратимо. Он бы сам не смог себя после такого простить. Это слишком личное. Слишком дорогое, горькое, болезненное для Стайлза. И он просто не смеет. - Мудак. Господи, какой же я мудак. – Джексон вскидывает руки, стремясь спрятаться от всего мира за своими ладонями, и когда на его плечи ложатся холодные руки, он больше не чувствует в них заботу. Стайлз молча помогает ему добраться до дивана, укутывая в плед и уходя, только плечи его теперь опущены ниже, чем раньше, и Джексон клянётся себе и всем богам, что завтра, протрезвев и всё ещё раз как следует обдумав, он извинится. Ему невообразимо гадко и тошно от самого себя, от ситуации в целом, но утро вечера мудренее, и парень приводит себе ещё несколько доводов, чтобы не вскочить прямо сейчас и не пойти выяснять отношения к Стайлзу. Тот умаялся больше их всех вместе взятых, и последнее, чем Джексон может испортить этот день окончательно – разбудить его выяснением отношений. Поэтому он глубоко втягивает холодный от открытого им же окна воздух и плотнее заворачивается в одеяло, проваливаясь в беспокойный сон.