Победителей не судят

Глава Четвёртая.

Не могу, не хочу и нельзя.

      Девочка, наверное впервые, перевела взгляд на Марину, пытаясь заглянуть в ее глаза. Странно, но почему-то жалость тогда начала легонько стучаться в сердце, но не женщины, а девочки, которая до этого всеми своими действиями пыталась казаться холодной и грубой. Она даже не заметила, как в азарте увидеть частичку правды в опущенных глазах, смотревших на руки, беспокойно поправлявшие лапы и уши игрушки, голова наклонилась настолько, что почти легла на колени, а не заметить это было сложно. Но, как только в поле зрения девушки попали чёрные косички, серо-голубые глаза сразу отклонились от прежнего курса, начиная рассматривать уже не какого-то плюшевого медведя, а лицо соседней девочки. Она не старалась улыбнуться, не пыталась казаться милой и вовсе не проявляла чувства симпатии в карих зрачках. Она молчаливо смотрела, и причём не куда-то там, не на нос, брови, ненакрашенные глаза или губы, а прямиком в глубину. Туда, куда раньше доставал взгляд Кости, а в раннем-раннем детстве мама похожим взглядом сверлила меня, когда получалось коряво нарисовать сердечко ее «Северным Сиянием» ярко-алого цвета. В голове что-то резко зашумело и даже стало дурновато, от чего сознание вот-вот собиралось покинуть меня ни с того, ни с сего. Лицо объяло огненным жаром, ну а губы в то же время стали синими, как темное ночное небо. Тамара, вдруг сползшая с постели на пол и стоявшая передо ней, нахмурилась, прислоняя к лбу Марины свою детскую ладонь. -Все в порядке?-в голосе девочки царило невероятное спокойствие, но капель испуга нельзя было скрыть с невинного лица: бегающий из стороны в сторону взгляд и только выдавал растерянность юной леди. С трудом разбирая слова, упираясь руками в кровать и пытаясь держать в руках саму себя, Марина дышала шумно и долго, а воздух изнутри будто прожигал трахею и бронхи, от чего делать новые вдохи было с каждым разом все труднее. -Да...П-принеси воды, пожалуйста...Если тебе не...- глаза закатились внутрь, а голова и вовсе повисла на один бок. Зрелище такое-себе для взрослого человека, а что говорить про ребёнка, у которого от увиденного глаза округлились настолько, что видны были все капилляры. Любой другой малыш бы начал плакать, кричать, но не Тамара. Мимолетный страх быстро сменился недетской решительностью, и вот уже из плотно сомкнутых губ мелкими каплями брызгается ледяная вода, от которой зубы просто намертво сводит боль, но мама учила эту кроху бороться по-медицински. Абсолютно обездвиженное тело женщины лежало на полу, но под пятки, как и полагается, был подставлен стул. Сначала губы начали светлеть и даже приобретать некий намёк на розоватый оттенок; от очередной порции воды, вылитой на лицо, и спиртового карандаша с нашатырем лицо начало непроизвольно корчиться, а Тома наконец улыбнулась, прекращая мучить себя ломкой зубов. Она села рядом с копной белых кудрей, небрежно разбросанных вокруг бледного лица, и, как делала мама со своими пациентами, начала шлепать Марину по щекам. Первые попытки были довольно ласковыми, а со временем для достижения лучшего эффекта было решено начать «приводить сознание в тело» куда сильнее. Только и треск слышался от воды, соприкасающейся с пальчиками девочки, но румянец стал совсем заметным, и спустя пару секунд Марина начала сильно морщиться, закашливаясь и возвращаясь с седьмого неба на землю. -Отлично, -как ни в чем не бывало, девочка поднялась на ноги. Стакан, стоявший прежде на полу, теперь уже был в ее руках, а затем и вовсе оказался на кухонной подставке для точно таких же сосудов. Марина оклемалась быстро, почти сразу присаживаясь и пытаясь понять, что случилось. Девочки в комнате нигде не оказалось, от чего некоторое волнение начало медленно ускорять глухой ритм её сердцебиения. Подняться на ноги оказалось уже задачей посложнее, но всё-таки решаемой, после чего платье было одернуто на место и волосы вместе с тем приведены в нужную форму. Так приятно было смотреть на густые темно-серые тучи московского дрянного неба в промозглый дождь, который своими каплями напрочь портил весь пейзаж, виднеющийся сквозь стеклопакеты. Гладкая поверхность, давно не знавшая чистящего средства и полироли, стала огромным и гостеприимным приютом для тысяч мельчайших молекул воды, от чего капли стали покрывать окно не только снаружи, но и изнутри. Юная спасительница сидела на подоконнике, прямо носом утыкаясь в залапанное пылью стекло. Такая погода целиком, как нельзя, четко и метко могла описать то, что творилось сейчас на душе маленькой Томы. Внизу пищали машины, что-то гудело, слышалось отголоски разговоров и других звуков, свидетельствовавших о продолжении жизни. И было никому не важно: где-то там, вверху, на черт знает каком этаже, сидит она. Та, для которой мир рухнул вместе с синусовым ритмом на кардиограмме; она, которая здесь и сейчас совсем не понимает как быть, жить и даже существовать, если то потребуется, дальше. Тамара тихо плакала, ладонью касаясь холодных стёкол - слезы катились беззвучно, а длинные и чёрные, как смола, как у мамы, ресницы только и успевали спускать на себе солёный раствор тоски в одиночестве. Размеренно азот расправлял детские легкие по грудной клетке, чего уже абсолютно не хотелось их хозяйке. Двери детской упирались прямиком в широкий дверной проём кухни, где, казалось, в такой пасмурный день будто бы и не было огромного окна. Найти потерянную девочку оказалось совсем не сложно, и Марина также просто подошла к ней, останавливаясь около стола, который от окна отделяли какие-то жалкие два метра. -Я очень удивлена, признаю, -мельком по губам скользнула улыбка, а девочке до этого совсем будто не было дела - все ее дела были в это время мыслями.-Кто тебя научил первую помощь оказывать? -Точно не твой Олег, -черствое шипение послышалось от окна, и Тома рукавом пижамы быстро утёрла слезы с красных щёк.-Мама-хирург и папа-реаниматолог это веская причина не отвечать на твои глупые вопросы? Характер у неё был ещё тот. Однако большую роль в таком настроении сыграло все случившееся, потому и обижаться на забитого обстоятельствами в угол ребёнка смысла не было. В такой тишине, которая повисла между нами, было слышно все : от шума дождя до дыхания, а вот потом послышалось тихое, противное и писклявое урчание детского живота, который точно был чем-то недоволен. На часах время близилось к двум. Этого Олега все не было, но и надежд, что его интересовала судьба дочки больше моей, было мало. Как минимум потому, что завтрак был оставлен лишь на меня. Женщина сделала насколько шагов вперёд, оказываясь чуть ли не на две головы выше шестилетней девочки, и ладони её тотчас словили мокрые руки Тамары. -Ты ещё ничего не кушала сегодня? Она обернулась, сначала прожгла серые глаза напротив леденящим взглядом насквозь, а потом тот потихоньку начал плавиться и таять, становясь живым и нестоящим. -Я не хочу есть. Тебе не нужно меня кормить, охранять и тем более о чем-то беспокоиться. Этим должен сейчас заниматься другой человек, которого я теперь обязала называть «папой». Видимо, единственное, что нас может связывать - взаимное невыполнение этих требований. -Разговариваешь и мыслишь ты совсем не по-детски,- Марина шумно вздохнула. Одна из ее ладоней стала настолько горячей, что касаться кожи ребёнка было невозможно страшно. Пальцы совсем медленно поправили растрепавшуюся челку на ребяческом лице, но огромные зрачки оставались неподвижными - упёрто смотрели в лицо женщины, будто пытаясь в них что-то нащупать. -Я приготовлю, а ты потом сама решишь - нужен тебе поздний завтрак или нет. -Не нужен, -и вновь голос Тамары послышался звоном в комнате. Девочка наглухо поджала губы, до побеления и даже синевы в капиллярах тонкой кожи. Черт возьми, но эту малышку я понимала сейчас, как никто другой. Она опять повернулась лицом к окну, а мои руки за круглыми плечами распахнулись для объятий. Но тут же замерли, сжимая ладони в тяжёлые кулаки, опустившиеся вниз. Не могу. Нельзя.