Победителей не судят

Глава Одиннадцатая.

Питер, Москва и Склиф.

      -Ирина Алексеевна, при всём моем уважении, вы должны понимать, что я при здравом уме и твёрдое сознание меня покидать пока не собирается. Я не хочу вас обидеть, но вы сами понимаете, что менять место заведующей отделения нейрохирургии в Бехтерева на рядового нейрохирурга первой хирургии Склифа... Тем более, в Питере мне удалось комфортно устроиться и возвращаться обратно в Москву не очень хочется. -Конечно, Марина Владимировна, я вас, как никто, понимаю, но у меня в штате не хватает единственного специалиста. Для того, чтобы выбить место нейрохирурга, мне пришлось сократить двоих специалистов, потому, мне кажется, о финансовой стороне вопроса вам не стоит беспокоиться. Тем более, я хорошо знала вашего отца, он был отличным специалистом. О вас я слышу лишь хорошие отзывы, поэтому сомневаться в вашей компетенции не имею никаких оснований,-женщина переминала в руках блестящую ручку, а ее глаза, смотрящие вперёд из-под короткой челки, были направлены на девушку, сидящую прямо напротив по ту сторону стола. -Марина Владимировна, я настоятельно рекомендую вам подумать над моим предложением. Противиться напору заведующей отделения за весь день Марине порядком поднадоело. Ещё этот взгляд, вечно пытающийся прожечь ее, убедить и угодить... Ух, наверняка, она та ещё сволочь. Поправив крабик, удерживающий всю конструкцию из светлых волос на собственной голове, она поднялась с места, забирая с соседнего сумку. -Хорошо, Ирина Алексеевна. Я ещё раз взвешу все «за» и «против», но пока ничего не могу вам обещать,-с легкой улыбкой на губах женщина размеренной походкой направилась к двери, вскоре оказываясь за ней в просторном коридоре, где слабо ощущался запах ещё свежей краски. Вообще, странно, что она на что-то надеялась. Какой нормальный специалист променяет плановые операции, стабильный график и хорошую зарплату на дурдом приемного? О склифе ещё в то время, когда я была студенткой, ходила слава самого замороченного учреждения в нашей стране: работаешь все выходные и праздники, чуть что случается - сразу полное отделение и прощай отпуск. Это было ещё только цветочками работы экстренной хирургии, частью которой у меня не было желания становиться с самого начала. Однако, упустить шанса на единственный день вернуться в некогда любимый мной город, из которого в один прекрасный момент мне пришлось «сбежать», я упустить не могла. Хотелось ещё раз проверить, правильно ли был сделан выбор. Нужно ли было год назад менять паспорт, ставить в нем второй штамп, продавать квартиру, отказываться от «любимой» работы и соглашаться на место заведующей в передовом институте нейрохирургии не только Питера, но и всей России, если не Европы. Насчёт развода я не сомневалась никогда. С появлением в сердце статуса «разведена» будто огромный камень упал с души в бездну. Никто тебе теперь не указывал что нужно делать и как жить; никакого рутины быта, утренних завтраков и депиляции всех зон. Лафа жизни настоящей женщины проявляется именно в этом. Плюс к тому - почти все красавчики, которые тебе нравятся, находятся в свободном доступе. Единственное, для себя я четко обозначила два табу, которые ни при каких обстоятельствах не собиралась нарушать. Во-первых, никаких женатых, занятых, помешанных на семье и желании нарожать кучу детей. Через все это в разных степенях меня «профильтровала» жизнь, позволяя многое понять, и особенно чётко обозначить свою позицию по отношению к замужеству, семье и всему прочему, о чем так яро мечтает большая часть русских женщин. Раз была и мне хватило. А, во-вторых, никаких отношений на работе. НИ-КА-КИХ. Обсуждений за спиной и разговоров про «ртом кресло заработала» было по горло достаточно в Москве, однако общение за гранью дружбы с коллегами из других больниц, а тем более городов и стран никто не отменял. Наверное, с отказом от уз брака на симпозиумы и конференции я взглянула с другой стороны, приносящей не только моральное насыщение, но иногда и физическое удовольствие. Честно, за тот год, пока моя жизнь бурно кипела в северной столице, эпицентр развития событий переместился в операционную, где я проводила добрую половину рабочего времени и, кажется, не зря. Уникальная операция иссечения опухоли, размером с куриное яйцо, десятки пациентов, возвращающихся к нормальной жизни после обширных инсультов, открытых черепно-мозговых и даже онкобольные с неоперабельными ранее образованиями, получившие шанс лишний месяц-другой провести в кругу родных людей - наблюдая за этими историями, я наконец начала видеть в собственной работе смысл жизни. Наверное, генетика, действительно, такая штука, против которой пойти очень тяжело. Белоснежное пальто, туго перетянутое на острой талии поясом, идеально село на женскую фигуру; шелковый шарф, цвета кофе с молоком укутал фарфоровую шею блондинки, предавая ее лицу намного больше уверенности и важности, чем обычно; в ее внешности все было шикарно, но, наверное, с возрастом ты перестаёшь смотреть на чёрные ботинки с тупым носом, классические подчеркивающие длинные ноги идеальными стрелками брюки, и на шарф, и на это пальто, и даже на кудри, упрямо сдуваемые ветром прямо на лицо. Глаза. Вот что становится по-настоящему важным во внешности, если рассматривать сугубо «обёртку». Ничего более, кроме глаз. Когда человек счастлив, разбит, в предвкушении или подавлен настолько, что даже не хочет жить - все это видно по глазам. Когда внутри кипит страсть, томится любовь и желание залить все вокруг лаской, людские глаза покрываются яркими бликами, играющими сиянием даже в кромешной тьме; если где-то внутри только-только оборвалась последняя надежда, тонкая и невесомая нить, отделяющая жизнь от существования, наши глаза тоже горят - сияют мокрыми бликами боли и страха, отсвечивают беззвучными вопросами к судьбе и кричат о несправедливости. Останавливаясь на пару минут на пороге огромного здания, она начала молча всматриваться в лица. Вроде бы, время билетов на сапсан, обитавших где-то в бездне сумки, уже поджимало. Каких-то полтора часа отделало меня от дороги домой, а ответа на главный вопрос, за которым я сюда и приехала, так и не было. Москву я запомнила именно такой. Запоздавшие листья, от недостатка солнечной любви «загоревшие» до темна, медленно осыпались на землю с полуголых деревьев и кустов. Какие-то подхватывал ветер, другие просто летели, то и дело переворачиваясь и будто рисуя в воздухе спираль серпантина. Люди тоже спешили. Кто-то домой, кто-то на работу; одни к родным, а может и нет, проходили мимо меня, а другие пытались вобрать меня в свой поток, выносящий свободных прочь. Их свобода была разной, и заметить это было можно как раз по глазам. Эта игра, быть может, продлилась ещё долго, если бы не загудевшие неподалёку сирены. От их звуков меня даже немного передернуло, заставляя оторваться от глаз очередной женщины, сидящей на лавочке у входа в длинный сквер, которая нервно крутила в руках мобильник; белая машина быстро добралась от въезда до самого порога, останавливаясь прямо передо мной, а всю люди резко разбежались в стороны. Наверное, часто находясь в таких местах, к подобному быстро привыкаешь, но в приемном, а тем более экстренном отделении меня не было давно. Фельдшер настолько быстро переместился из кабины к дверям, что было понятно - прямо сейчас там решается чья-то судьба. Прямо за моей спиной промелькнул мужчина в темно-зеленой хирургичке и тут же оказался перед глазами. В ушах уже зазвучало «остановка», а внутри меня сердце начало биться чаще. На фоне этого был слышен детский плачь, причём назвать его «детским» язык не поворачивался. Такие звуки я слышу не часто, но по долгу профессии приходится. В момент особой боли, когда глаза сияют отнюдь не любовью ко всему вокруг, а глубокой ненавистью, пустой коридор в час ночи заполняется женским плачем. Надрывным, как возгласы новорожденного ребёнка, жалобным, как страдающая скрипка, и душераздирающим. В нашей профессии признаваться в собственной беспомощности и сообщать родным своих пациентов самое ужасное - ложка дёгтя. Но однажды в такой момент мне хотелось, как страусу, зарыть голову в песок и остаться нам навечно. Дело было летом. Жаркий день уже сменялся душным вечером, укрывающим лиловым закатом дома и улицы. По направлению к нам привезли девушку из центра онкологии с глиомой. Ни метастазов, ни огромных размеров, ни анормальных расположений, ни других признаков запущенности - ничего не шло против ее шансов выжить. Вместе с девушкой к нам привезли и ее дочку: ситуация такая, что оставить ребёнка не с кем, да и девочка совсем не «буйная»; в таких ситуациях мы всегда понимаем и идём на встречу. Моя смена, все анализы, свежее мрт на руках и свободная бригада - все шло к тому, чтобы прямо сейчас провести операцию, что мы собственно и сделали. К трём часам ночи в ванночке лежала ткань, размером с фасолевое зерно, на лбу выступала очередная испарина, а в руках, затёкших от мелкой работы, уже появился тремор. Игла медленно прошивала тонкие покровы кожи головы, а анестезиолог вёл рассуждения о свежем кофе, который будет ждать того с минуты на минуту в автомате. До конца остаётся последний шов, и тут на мониторе экг все пики пропадают вместе с короткими тихими сигналами. Им на смену приходит идеально ровная полоска и разрывающее слух пищание. Реанимация, дефибриллятор и ничего в ответ. Перед глазами все помутнело. Банальная остановка, скоротечный инфаркт, повлёкший за собой смерть. Почти десять часов работы ушли вникуда, но это сейчас было совсем не главное. Под дверью дочка все ещё не спала, сидела с одной из медсестёр, ждала маму. Из того, что происходило после того, как я вышла из оперблока и увидела перед глазами ребёнка, я мало чего помню. Только глаза и плачь. Крик, истошный плачь и слезы беспомощности. Сейчас я слышала только плачь, но и тот давал мне многое понять. Каталка подлетела к автомобилю, а на неё за долю секунды был уложен рослый мужчина крепкого телосложения с небритой щетиной и полностью раскровавленной головой. Кое-как заткнутый пеленками череп кровил даже так, а следом за командой санитаров и врача из машины выскочила девочка лет семи с кудрявыми хвостиками, в чёрной курточке с мелким красным горошком поверх белоснежного платья. В этот момент меня наконец пробило током, а в этой самой девочке я узнала ту «малышку», жизнь которой точной копией писалась с моей. Огромные темные глаза докрасна были заполнены слезами, ладони уже видимо устали их вытирать и были невероятно красными. Она понеслась следом за ними, а я настойчиво пыталась вспомнить ее имя, которое закрутилось в моей голове. Быстро вспомнив события тех дней, мне показалось, что сейчас она вновь осталась «одна». Не трудно было предположить, что тот самый, с пеленкой в голове, и есть «красавчик» изменивший мою судьбу. Говорят, что память восстанавливается со временем - так оно и случилось; только спустя месяц, сидя в вагоне поезда с последним чемоданом вещей, до меня наконец дошло, что все это случилось благодаря ему: тому самому красавчику из клуба, который реально спас меня в ту ночь. Брагин. Олег Брагин из склифа. Вся паника стала в один момент понятной мне - специалист он, наверное, от Бога, раз отстоять его жизнь сейчас пытаются так усердно. Плачь девочки до сих пор стоял у меня в ушах, будто давил снаружи на все тело и загонял в угол. Тамара. Эту девочку зовут Тамара. Я вздернула тонкие часы на побледневшей руке, тут же бросая взгляд на окна, через которые было видно пост приемного отделения. До отправления оставался час, а до его смерти от инсульта... В общем, по пути мое пальто было сдернуто ещё у дверей, а я практически подлетела к Павловой, в это же время взглядом оценивая состояние мужчины. -Ирина Алексеевна, я согласна,-бегом протараторила я, в следующий же момент наклоняясь и проверяя глазные рефлексы. -Ирина Алексеевна, что это такое вообще?! Вы хотите, чтобы Брагин, который вам каждый день жизни спасает сам здесь ее окончил?!-стоящий напротив меня, тот же самый, что и встречал скорую, мужчина явно был к такому не готов. Где-то рядом вновь слышался этот плачь, а я с ужасом одной рукой отогнула пеленку, понимая, что если не операционная прямо сейчас, то через пару минут в морге станет на одного пациента больше. -Марина Владимировна, первая операционная,-голос Павловой сейчас кардинально отличался от того, которым она общалась со мной. Тома бросила на меня взгляд и, видимо, так же, как и я, не сразу меня узнала. В следующий миг каталка дернулась с места, а Тамара повисла на мне, не оставляя никаких шансов двигаться. -Марина!Пожалуйста, слышишь?! Пожалуйста!-сквозь плачь я кое-как разбирала пролетающие слова, ладонями в это время пытаясь расцепить ее руки, что мало получалось. -Я сделаю все, что смогу, только отпусти,- от самой себя я не ожидала того, что в следующую секунду мои губы коснутся ее мокрого лба, а ноги на ровном месте начнут дрожать. На секунду мне показалось, что держала меня она уже не так крепко, и, поймав момент, я посадила девочку на стоящий рядом диван, затем пулей отправляясь за каталкой, успевая догнать ту лишь в операционной. -Брагин, ничему тебя жизнь не учит...