Гадкий утёнок

***

      В доме Риддлов дни проходили одинаково медленно и быстро, и мальчик не знал, чем себя занять, чтобы не сойти с ума внутри мрачных стен. Гарри хотел выйти, выбраться и убежать, куда глаза глядят, но не мог себе этого позволить. Свобода звучала чем-то запретным, недостигнутым и на неё оставалось смотреть только за стекло, туда, где резвился с листьями осенний ветер.       Гарри остановился в пустом коридоре и посмотрел в окно. Погода целый день была пасмурной, поднялся сильный ветер и своим напором срывал с деревьев жёлтые, красные, оранжевые листья и разносил их по всей округе. Но и в такую погоду мальчик бы с радостью прогулялся, попрыгал бы по вчерашним лужам, дёргал бы ветки деревьев, чтобы с листьев дождём спадали капли… Возможно, дождь будет и сегодня. Гарри этого хотел.       Переменчивость погоды стала его любимым занятием в последнее время, а смена сезона подталкивала считать в уме появлявшееся солнце, иногда мелькавшее в стае серых облаков.       И всё же погода за окном его успокаивала.       Гарри продолжал ждать родителей, ждал чего-то, как в американских сериалах, начало спасательной операции, как вооружённые полицейские окружают дом и медленно подступают, как они проверяют каждую комнату и со временем находят его, быстро уводят и привозят в полицейский участок, где его уже ждут дорогие сердцу родители. И эти фантазии, мечты приносили боль и вымученную улыбку.       Сгорал Гарри не столько от ожидания спасения, сколько от скуки, которая превращалась в простую обыденность. Время без Тома длилось очень долго, и мальчик иногда тратил его на школьные учебники, которые стопкой стояли на столе, и впервые был согласен с Гермионой, что, если вникнуться, всё делается проще, но энтузиазм быстро пропадал, ведь подруги не было, чтобы похвастаться своими результатами, и рядом не было Рона, которому бы он смог по-простому всё объяснить.       Он как-то интересовался у Тома, могли ли они погулять на улице. Сначала Гарри видел в его глазах желание, и он невольно предвкушал скорую прогулку, но потом Том смотрел на него с сожалением и все надежды в момент исчезали. Без разрешения Волдеморта — всё никак не заставит себя звать мужчину настоящим именем — Гарри не имел права покидать дом, а Том не мог ослушаться отца. Гарри знал, чувствовал, что Том с удовольствием не отказал бы ему в прогулке, но не настаивал и не хотел, чтобы у друга портились с родителем отношения.       Гарри рассматривал забитые полки комиксов и некоторых книг, хмурился, когда замечал те же выпуски, что были у него дома. Смотря на обложку Серебренного Сёрфера — на точно такой же том, который подарил ему крёстный — вспоминал, как впервые начал читать его и переживать за судьбу героя, задумался — за ним могли следить?       Но Гарри всё равно ни к чему особо не притрагивался, не хотел, чтобы Волдеморт думал, что сможет его подкупить. Да и не хотел он их читать, не чувствовал в себе того былого фанатизма по любимым героям, даже по Серебренному Сёрферу и Человеку-Пауку.       Он ничем не пользовался, оставлял всё нетронутым и позволял пыли копиться на вещах тонким слоем, пока прислуга не приходила делать уборку. Но Гарри иногда поглядывал на новый телефон, думая, можно ли с него позвонить родителям, и тут же отбрасывал эту идею, потому что… он просто этого не делал, подсознательно чувствуя, что стоит лишь пересечь грань дозволенного, как за это придётся платить.       И пусть его окружали дорогие вещи, тот же телефон или компьютер, пусть и от лучших, поверенных брендов, они не могли ему дать того, чего он действительно хотел. Всё это были просто вещи, которые никогда не обнимут, не поддержат, с ними не посмеёшься и не поделишься секретами, и никогда тебя не полюбят.       Начал капать дождь.       Мальчик с интересом наблюдал за каплями на окне, как их становилось всё больше, и они стекали вниз по стеклу. Это было красиво.       Гарри раньше никогда не обращал внимание на такие детали и в последнее время начинал замечать в мелких вещах, которые, на первый взгляд, кажутся совсем незначительными, свою привлекательность. Он мог часами наблюдать за дождём, как и за теми же рисунками на обоях или текстурой древесины на паркете.       Тома не будет ещё два часа и привычное ожидание Гарри проводил в своих мыслях. Мальчик очень часто считал себя обузой для друга, особенно когда Том начинал помогать ему с уроками сразу после своих. Том не собирался куда-то помимо школы или внеклассных занятий и Гарри переживал, что отнимает у друга всё его свободное время. И когда он упомянул об этом, Том убеждал, что всё в порядке и ему в радость проводить с младшим мальчиком время. Гарри охотно верил, верил Тому всем своим сердцем, потому что без его компании, его дружбы, он бы давно потерял чувство жизни.       Мальчик пустым взглядом смотрел в окно, погружённый в собственные мысли и было нормальным, что он не с первого раза заметил второго наблюдателя рядом с собой, как и не вникнул в озвученный вопрос. На звук он машинально повернул голову, стоило увидеть человека перед собой, как дыхание перехватывало и всё внутри скручивалось тяжёлым узлом.       — Простите… сэр, я задумался и не заметил вас, — поспешил сразу оправдаться ребёнок, чувствуя что-то между виной и страхом — нет — чем-то неприятным.       Гарри сделал шаг в сторону, походу, даже не заметив этого.       Его желание быть как можно дальше от него, вся эта сжатость и немая паника во взгляде — ничего не укрылось от глаз Риддла-старшего. Рука дрогнула в порыве схватить мальчишку, но лишь дрогнула, сдавленная самоконтролем мужчины. Другого отношения он и не должен был ждать от Гарри, мальчик был лишён доверия к нему и придётся переступать через собственные принципы. Но отдалённо для себя признавал, что был не особо против. Своё он получил и теперь надо постараться не сломать.       — Думать — это не плохо, но не забывай о реальности, Гарри. Я смею догадаться что, а вернее кто занимает все твои мысли.       За какие-то короткие секунды лицо мальчика побелело и показало взору залёгшие тени под глазами и осунувшееся лицо, и, самое интересное, неизвестная мелькнувшая эмоция в глазах. Мистер Риддл взвалил на невинного ребёнка тяжёлую ношу, невинного, никогда не знавшего чёрной стороны светлого для детских глаз мира, перевернул жизнь Гарри в свою сторону, и это было только начало. Переход — его внутренняя борьба, несмотря на послушное поведение, оставляла снаружи свой след. След страдания и мужчине было невыносимо и желанно наблюдать со стороны за этим прекрасным моментом.       — Мне нельзя вспоминать их? — хрипло прозвучал голосок, и Марволо с тяжестью набрал в грудь воздух, на мгновение закрывая глаза. Его была ошибка отбросить от себя мальчика сразу.       Только настоящий мазохист будет получать удовольствие от испытываемых мук совести, а у мужчины была к этому особенная склонность, томящаяся глубоко в душе, сдерживая в уздах воспоминаний.       Кое-что светлое в мистере Риддле ещё мелькало слабыми вспышками и светилось сильнее только рядом с мальчиком. Его нутро разрывалось, кромсалось на куски от неразборчивых чувств к этому ребёнку, но давняя позабытая любовь, те самые вспышки тлеющими угольками поддерживали его гнилое сердце. Наследие той самой любви стояло сейчас рядом, хоть руку протяни.       Можно ли вспоминать? Да, но лишь другое, несуществующее.       — Можно. Я не запрещаю тебе думать.       Пока ещё сияют во мне отголоски света, я буду терпеливее.       Мальчик хотел уйти, это было видно невооружённым взглядом и нельзя было винить его за это. Но, к сожалению, проклятие этого дома такого, что никто и никогда не покинет родовое поместье, и каждое поколение обречено. Всё, что мистер Риддл мог сейчас предложить Гарри — надежду.       — Я дал твоим родителям время до Рождества, достаточно времени, чтобы принять решение.       И видеть этот наивный кивок было забавно. Гарри поверил.       — А что будет после Рождества? — осторожно спросил мальчик.       На расслабленном лице мистера Риддла отразилась лёгкая улыбка, он только загадочно ответил:       — Увидим.       Не было никакой уверенности, что Поттеры согласятся на его условия, даже с таким грантом в виде Гарри не потому, что те были самоуверенны в себе, а потому что знали, что это лишь показуха. Поттеры были исключением, всегда были исключением благодаря мальчику. Жаль только, что Волдеморту надоело играть в кошки — мышки.       Мистер Риддл с интересом наблюдал за поведением Гарри, мелькавшее в оконном отражении, как непроницаемая маска ломалась, давая волю тревоге и страху за жизни родителей. Зелёные глаза блестели за стёклами очков и Марволо замер в ожидании, рискнёт ли Гарри расплакаться перед ним? Но в этом ребёнке было поразительно много стойкости для его нежного возраста и хрупкого тела.       Пальцы мальчика до побеления косточек вцепились в подоконник, как в единственную опору, что удерживала его на ногах, а нижняя губа с силой прикушена, словно сдерживая рвущийся наружу громкий звук. Чёрные глаза завороженно смотрели, как Гарри подавлял в себе всю искренность в обычных эмоциях и как, опять же, поразительно, личико твердело обратно в непроницаемую маску. Марволо был почти в восторге.       Никто из них не собирался прерывать затянувшееся молчание, один из-за страха, другой от созерцания природы за окном, вернее одного единственного отражения хмурого мальчишки. Впрочем, дождливая погода тоже заслуживала своего внимания, особенно колыхающиеся от ветра ветки деревьев, извивающихся, как языки пламени.       — Что тебе напоминают осенние цвета? — намекнул на деревья вдали ещё с проблесками зелёной листвы.       Гарри моргнул, вглядываясь в буйство огненных красок за залитым дождём стеклом. Он не ожидал подобного вопроса, но задумался.       — М-м… тыквы? Тыквенные пирожки, конфеты, костюмы, — перечислял мальчик первое, что пришло в голову, видимо вспомнив о главном осеннем празднике, — а вам? — вопрос вышел машинально, из вежливости, не потому что ему было интересно, но прозвучало достаточно искренне, и мистер Риддл улыбнулся.       — Огонь.       — Почему огонь?       Во взгляде Волдеморта мелькнула тень таинственности и растерянности, словно сам мужчина не мог до конца понять собственную ассоциацию, чтобы ответить на вопрос ребёнка. Но он всё понимал, только было не время всё рассказывать Гарри сейчас. Мог, и эта бы история подтолкнула бы Гарри к нему ближе, заставила бы мальчика видеть в мистере Риддле нечто хорошее, но вот с самой историей, отрывать её от части глубинных воспоминаний, расставаться не хотелось. По крайней мере не сейчас.       — У нас всех есть воспоминания, которые нелегко ворошить даже для самих себя, — его тихий загадочный баритон скрывал за собой тень непонятной для ребёнка утраты, но Гарри мысленно всё равно пожалел мужчину, — ты ещё юн, чтобы понять это. Отвечу лишь, что огонь, его символическое значение, имеет для меня особую ценность и в прошлом помог мне выбраться из тьмы… найти смысл.       — Простите, — виновато прошептал Гарри, ведь из-за него Волдеморту пришлось вспомнить нечто плохое.       Но вот сам Волдеморт так не считал и неуместное неожиданное раскаяние мальчика его слегка позабавили.       — Тебе незачем извиняться.       — Да, простите, — Гарри быстро прикрыл рот рукой. Он закрыл глаза и на лице так и читалась вина, как и мысли о своей глупости.       — Гарри, запомни, ты должен понимать за что извиняешься и делать это тогда, когда действительно провинился.       — Да, сэр, — сразу согласился ребёнок и стих.       Это и не нравилось Волдеморту, мальчик постоянно закрывался в себе, становился слишком отстранённым от реальности. Гарри «оживал» только наедине с Томом, вновь становясь тем ребёнком, который не прочь пофантазировать о каких-то своих выдуманных историях, и который всегда с неохотой берётся за учёбу. Марволо знал, что нравится и что любит Гарри, он знал очень многое о мальчишке, начиная от обычных увлечений вплоть до больничной карты. Он знал так много и всё равно не мог заставить мальчика хотя бы смотреть без тени страха в свою сторону.       Гарри был мальчиком, ребёнком, чьи желания были предельно просты. Волдеморт может выполнить любое из них, он и выполнял: комната Гарри была переполнена новыми вещами, и мужчина знал, все эти новшества мальчик хотел, как обычные современные дети. Но как бы Риддл не заглядывал в комнату Гарри — всё оставалось нетронутым. Беллатрикс была права и, переступая через себя, мужчина пробовал на практике такую инородную нежность.       С этим ребёнком было до чёртиков сложно, невозможно подступиться из-за чего Волдеморт чувствовал себя полным дураком. Существовала ли та дорога, что располагала внимание Гарри без принуждения и жестокости? Он пытался её найти, но руки дрожали даже в этот самый момент, чтобы не схватить мальчишку за волосы, не прижать лицом к подоконнику, не пригрозить самыми худшими пытками, чтобы заставить Гарри бояться хоть одной мысли о родителях и прошлой жизни. Но Марволо одёргивал себя.       Нет, он не должен вредить. Он не хочет.?       Не хочет.       Она бы этого не одобрила.       Она бы очень многое не одобрила с его стороны.       Волдеморт воспитан на особых законах их семьи, имея иные ценности, морали, которые предстоит усвоить и Гарри. Но не сейчас. Ещё не время.       Постепенно наступала гроза, и первый гром был этому свидетелем. Своим шумом он совсем не напугал мужчину и ребёнка, для которых дождь и грозы — любимая погода, и в глубине своей чем-то связывала этих двоих.

***

      Особенная встреча наступила позже в его личном кабинете, в котором двое мужчин, сидя напротив друг друга, не спешили нарушать тишину. Однако гость, в прошлом близкий друг его отца, не привык тратить своё время впустую, и в первую очередь на чужой территории.       Геллерт Гриндевальд, чьё имя не настолько пугало людей, но о котором предпочитали просто умалчивать, взглядом осмотрел давно знакомое помещение, которое совсем не изменилось после смерти прошлого Волдеморта, за исключением нового компьютера с тонким экраном, и двух новых портретных картин по бокам от двери, и если женщина ему ещё была смутно знакома, то трое детей на другой картине были действительно чем-то новым, только один мальчик чертами напоминал самого Марволо. Вспомнились слова давно почившего Волдеморта, одиннадцатого в своём поколении, что в идеальной родословной всегда скрываются смерти и бреши. Но что именно произошло с детьми на картине пожилому статному мужчине не было интересно.       Гриндевальд ритмично постукивал пальцами по кожаной обивке подлокотника, скрывая лёгкое раздражение от затянувшегося молчания, и посмотрел на мужчину.       — Я вижу, — начал Геллерт, — сегодня ты особо задумчив, — говорил он спокойно, не торопился.       Волдеморт не сразу поднял свой взгляд на него, как и выждал несколько секунд, прежде чем ответить.       — Семейные трудности.       — Семейные? — Гриндевальд усмехнулся, — твой сын совершил первое убийство и необходимо отвести все подозрения от него?       — Поверь мне, мой сын прекрасно справится с этим и без моей помощи, когда это случится. Но я пригласил тебя по другой причине.       Мистер Гриндевальд расслабился в кресле, готовый слушать, но внутренне любопытство не успокаивалось — что же именно происходит в голове Волдеморта в последнее время?       — Три года назад, — продолжал Риддл, — я попросил тебя об одной услуге… о том мальчике, — Геллерт про себя кивнул, сразу вспоминая о каком — им редко приходилось что-то просить у друг друга, поэтому память об их общих делах всегда оставалась свежа, — теперь его нужно вернуть.       Гриндевальд заинтересованно склонил голову в бок. Его один поблекший глаз полностью сливался с белком из-за падающего света из окна, а другой, чёрный, выглядел лишней точкой на его бледном лице.       — Могу я узнать причину? — причины мистера Гриндевальда не особо волновали, но опять же, играло простое любопытство — всё знать.       Волдеморт, в отличие от своего гостя, находился в тени, теряя свои очертания в полумраке кабинета, но Геллерт смог разглядеть его загадочную, острую улыбку.        — Просто его покупатель мне больше не нужен.

***

      Пухлые, но длинные пальцы торопливо стучали по клавиатуре, а взгляд мужчины был сосредоточен на экране монитора. Его рабочий стол был переполнен бумагами, папками с отчётами о прошедших и предстоящих делах, и половину из них нужно было оформить в кротчайшие сроки.       Кабинет для тучного мужчины был маленьким, но он не жаловался, чувствуя себя комфортно в небольших и закрытых помещениях — так ему было легче и проще работать. Но когда долго находишься в одном положении, то организм даёт о себе знать непрерывными вспышками тяжести и боли. Питер Петтигрю устало вздохнул и потянулся на стуле, выпрямляясь в спине до хруста и облегчённо выдохнул.       В последнее время Питер всё чаще думал записаться в спортзал, привести себя хоть немного в форму, а то боли в спине становились частым явлением за последние… полгода, наверное. Питер не был уверен.       Петтигрю посмотрел на яркую фенечку на своей руке, коснулся её пальцами, оглаживая тугие узелки и невольно улыбнулся. Он поправил сползшие очки и чуть не подскочил на месте, словно застигнутый на чём-то неприличном, когда после неожиданного стука дверь осторожно приоткрылась.       — Всё так же работаешь, — прозвучал хриплый голос Сириуса и вскоре сам мужчина проскользнул в тесный кабинет с небольшой коробкой в руках, — да-а, — протянул он, — любят же тебя завалить кучей макулатуры.       — Ничего, ничего, — неловко отмахнулся Питер, почесав затылок, — это моя работа. Я привык.       — Я тебе не один раз говорил — прояви наконец твёрдость! Мы давно не детвора, а ты всё не можешь отказать другим в их работе! — Блэк нахмурился, принюхавшись, — и проветривай иногда свою коморку. Как ты здесь дышишь вообще?       Питер тоже принюхался, но не чувствовал того же, что и его давний друг. Хотя, может быть, ту узкую форточку, что сложно было назвать окном, можно было приоткрыть ненадолго.       — Мне не сложно. Я не против взять лишнее, — Петтигрю нахмурился. От Сириуса было слишком шумно.       — Эх, Хвост, найти бы тебе наконец нормальную женщину, ради которой ты ценил бы самого себя, — Блэк вздохнул, похлопав друга по плечу, а тот лишь качнул головой, не желая поднимать тему своей личной жизни. — Кстати, — он открыл коробку, — я по дороге купил твои любимые.       Глаза Питера заблестели, увидев любимые пончики — шоколадные, клубничные и банановые, ох, он их обожал с самого детства!       — Спасибо, — он смущённо улыбнулся, беря коробку, — а то я сомневаюсь, что выйду сегодня на обед.       — Пиши, звони, я или кто-то из ребят тебе что-то да принесёт.       — Да, хорошо, — к заботе друзей Питер не может привыкнуть ещё со студенчества, и всегда чувствовал себя неловко от такого внимания.       Питер никогда не мог понять, что эти трое, Джеймс, Сириус, Римус, нашли в нём, таком вялом и неуклюжем мужчине, который еле сдал экзамены в институте, и, если бы не те трое, то навряд ли бы получил место в этом отделе. Он часто задумывался, что появись ребята раньше, ещё в школьные годы, может быть, его жизнь сложилась бы иначе и намного приятнее.       Петтигрю посмотрел на притихшего Сириуса и только сейчас увидел его усталый вид: посеревшее лицо, мешки под глазами и заметная щетина — раньше Блэк всегда брился. Но, вспомнив Поттеров, то Сириус выглядел ещё хорошо на их фоне.       — Как всё… идёт? — решил спросить он и опустил взгляд на коробку с пончиками в своих руках.       — Хуёво, — без промедлений ответил Сириус, будто всё ждал, когда же его спросят, — я не могу описать, как же я заебался ездить по моргам с одной мыслью, что там правда может быть Гарри, что из всех мальчиков может быть он… Я так рад, что этим не занимаются Джеймс и Лили, ведь — чёрт, я же знаю, как выглядит Гарри от и до! — и те мальчики выглядят такими похожими... Меня и обычно знобило от трупов детей, а теперь я должен распознавать среди них Гарри? Надеюсь, что у Волдеморта есть хоть капля совести и он не убьёт… ничего ему не сделает, — Сириусу было тяжело. Всем им было тяжело.       Иногда он думал, почему Дамблдор не отстранит их теперь от дела Волдеморта, когда они все были на взводе после похищения Гарри.       У них уже были дела, связанные с Волдемортом и его Пожирателями, видели остатки убийства целых семей, подвергшихся до этого жестоким пыткам. Самое ужасное — ни одно из этих дел не было раскрыто, Пожиратели прекрасно заметали свои следы.       Блэк с ужасом думал, что сейчас переживает его крестник, что чувствует, что с ним делают? Бывало, мужчина просыпался от построенных на его догадках кошмаров и после них не позволял себе спать, чтобы не видеть во сне страдания мальчика.       Для них всех, их дружной компании, их семьи, это было тяжёлое время, особенно для Джеймса и Лили, особенно для него, особенно для Римуса, особенно…       — Тебя это сильно задевает, — его отвлёк тихий и неуверенный голос Питера, — я слышал, что Дамблдор хотел вообще, ну, отстранить их даже от дела… про него, — он сглотнул, — не то чтобы привлекать к поискам сына. Мне сложно понять, что они чувствуют, но это ужасно… похищение детей, пропажа родного сына, это… это очень ужасно.       — Да, — было лишь ответом на слова Петтигрю, — иногда мне кажется, что история с Тедди повторяется. Лунатик с ними сильнее сблизился за это время. Он их лучше понимает, — прошептал Сириус.       Петтигрю напряжённо сжал коробку в руках и бросил короткий взгляд на свой ноутбук, что сейчас был выключен, но это не приносило утешения.       Питер был растерян, он не знал, что ещё может сказать. В выражении поддержки мужчина всегда был плох и нелеп, и оставался молчаливым слушателем. Всё равно от его слов не было никакой пользы, и ничего бы не поменялось. Питеру легче напечатать слова на бумаге, чем сказать что-то красивое и нужное в слух, но это было бы странным и непонятым, особенно в нынешней ситуации.       Положение спас вибрирующий у Блэка телефон.       — Мне пора, — он посмотрел на мужчину и бодро улыбнулся, словно ничего не было, — ты сообщи мне, что хочешь на обед, Хвост. Я сбегаю и принесу.       Поразительно, как Сириус легко менялся в лице, без особых проблем скрывая настоящие и открывая другие, фальшивые чувства. У него, Питера, так не получалось.       — Да, да, спасибо, — он неловко кивал.       Питер смог облегчённо выдохнуть, когда дверь закрылась, и снова остался в своём привычном одиночестве.       Он посмотрел на пончики. На свой ноутбук. Петтигрю прикусил нижнюю губу, откладывая коробку со сладостями на одно из немногочисленных пустых мест на столе, и включил ноут. Он замер, прислушиваясь к шуму за дверью, оглянулся назад, вскоре убеждаясь, что к нему навряд ли кто-то зайдёт, и принялся проверять все свои файлы.       В иконке чата не было новых сообщений, что не могло не напрягать мужчину — за неделю ни одного. Мог ли он сделать что-то не то? Маловероятно, ведь он совсем непримечательная личность.       Вздохнув, Петтигрю снова оглянулся. Сгорбившись над небольшим ноутбуком, своим весом закрывая вид любому, кто зайдёт сюда, он открыл другой файл, ввёл пароль, и вскоре на мониторе замелькали экраны камер.       В этот момент, в другом отделе раздался звонок.       — Отдел по защите детей, графс…       — … здравствуйте? — раздался нерешительный голос пожилой женщины, перебивший сотрудника. — Меня слышно?       — Здравствуйте, мэм. Да, вас прекрасно слышно. Что у вас случилось?       — Нет, не у меня… Знаете, я не уверена, но… но в последние дни я слышу крики…       — Откуда крики?       — Из соседней квартиры. Крики и плач… ребёнка. Знаете, мне кажется, эти крики больше о помощи, — она сказала так, словно боялась, что её могли услышать.       — Диктуйте адрес, полиция приедет для проверки.

***

      — … Поторопитесь, пожалуйста, а то я не в силах больше это слушать — говорила женщина, плотно держа трубку телефона ко рту.       — Не волнуйтесь, мэм, туда уже едут.       — Благодарю вас! Боже… До свидания, спасибо вам!       — До свидания, мэм.       Женщина положила трубку телефона, закурила тонкой сигаретой, что не шло в сравнении с характером того несчастного старческого голоса. Она медленно перевела взгляд на мужчину, хлопающего ей в соседнем кресле.       — Браво, Винда! — Геллерт довольно улыбался, — зря ты бросила театр.       Розье это льстило, она сдержанно, но улыбнулась.       — Вы слишком хвалите меня. И делов — то, подделать голос проще простого.       — Скромность тебе не идёт. И я знаю о чём говорю, стоит только вспомнить тебя, девочку, игравшую Джульетту! — говорил он как вдохновлённый. — Жаль. Очень жаль, что я имею только воспоминания, и ту пьесу никто не снимал.       Женщина тихо рассмеялась, сделала затяжку, обрамляя сигарету своими пухлыми, в тёмно-бордовой матовой помаде губами. Образ Винды напоминал вечный траур и только такие моменты, как улыбки и блеск в глазах, делали её живой, игривой, загадочной женщиной.       — Ненавижу ту пьесу.       Гриндевальд слишком понимающе улыбнулся, и Розье с подозрением посмотрела на него, прищурив свои большие глаза. Такие улыбки мужчины могли значить очень многое и лучше быть настороже сразу, чем расслабиться, наивно веря в хорошее настроение Геллерта.       — Я свою работу выполнила. Позвонила.       — Это ещё не всё, дорогая моя, — он сложил руки в замок за спиной, глаза таинственно заблестели, — не хотела бы ты сыграть в доктора?       Винда не отрывала цепкого взгляда от Гриндевальда, сделала затяжку, выдохнув изо рта дымку пара.       — Выбора у меня всё равно нет.       — Верно. Нет.       А уже вечером, на другом конце города в полицейском штабе случился арест одного из сотрудников, раскрывающий за собой ужасные и шокирующие новости — тайны, которые хранил самый непримечательный человек.

***