Гадкий утёнок

***

      Лили видела пушистые ледяные облака, слипавшиеся в единое серое небо, оно нависало над ней пуховым грузом, притягивало к себе манящим магнитом, искажалось между пасмурностью и горючим дымом. Падал снег. Она была в нём, в мягком снежном мехе, тонула и позволяла зимнему холоду остужать её кипевшее в агонии тело. Каждую клеточку пронизывал холод, морозное тепло проникало под кожу, на коже, изнутри и в самой глубине души. Лили не могла шевелиться, только… только высунула язык, коснувшись запёкшейся на лопнувшей губе ране. Кровь.       Набитая, будто камнями, голова не слушалась, мышцы по всему телу сопротивлялись, но она их чувствовала. Она должна повернуть голову, там, где-то машина, там, где-то Джеймс…       Голова. Голова не хочет поворачиваться, но там Джеймс!..       Снег. Такой тёплый снег, пожалуйста, укрой её от боли в теле, спрячь её от бессонных ночей, закрой её веки от слёз. Так хотелось спать… Так больно…       Она лежала в снежном море, погружалась в него всё глубже, замерзала как корочки воды, скручивалась как сухие листочки, засыпала, как медведи в норе. Почему она раньше игнорировала этот мирный снежный покой, не попробовала, не окунулась в тёплые белые сугробы и не позволила зиме забрать, убаюкать.       Кровь. Кровь во рту. Красная… Снег белый… Красная… Откуда у неё кровь?.. Где Джеймс?..       — Лили?       Кто-то закрыл ей величественный вид зимнего неба и женщина могла только смотреть.       — Лили, вставай! Пойдём!       — Петуния…       Белокурая девочка недовольно на неё смотрела и прижимала к себе пузатого щенка. Волосы были убраны ободком, а розовое платье слепило глаза. Лили оно никогда не нравилось, слишком девчачье.       — Вставай!       — Петуния, почему ты так легко одета?..       На улице зима, царствующая холодная смерть запирала каждого в свои оковы. Ледяные споры запутывали её нервы и кости, и Лили немного двинула локтем. Петуния могла легко простудиться…       — Пойдём играть, Лили, мы обещали выгулять щенков! — щебетал громкий голос Петунии. Она топала и что-то искала в их комнате. — Мама ругать будет. Вставай!       — Зима же…       — Лили!       Второй щенок лизал Лили щёку, брал в свою маленькую пасть ярко-рыжие волосы и игрался. Сестра капризно на неё посмотрела, выглянула из комнаты и начала жаловаться маме.       — Петуния…       Девочка недовольно морщила носик, упрямо сдержав слёзы, а Лили только самодовольно улыбнулась, так и не встав с кровати и продолжала играть спящий вид. Мама снова пожалела её, свою умницу дочку, которая так много занимается и хорошо учится. Это было нечестно по отношению к Петунии, ведь они вдвоём обещали заботиться о щенках. Ну. В этот раз можно. Петуния пообижается и потом забудет.       Маленькая блондинка взяла пакетик с лопаткой в сумочку, на руке висели два поводка. Лили слышала, как Петуния пыталась поймать обоих щенят, но не думала ей помочь.       — Петуния, только не веди их во двор… Там папа стрижёт газон…       Щенки довольно тявкали, прыгали друг на друга и своей игривостью развеселили Петунию. Малыши с охотой бежали вперёд, знали, что их ждёт прогулка.       — Только не во двор, Петуния…       За окном шумела газонокосилка, Лили, причмокнув губками, потянулась и подошла к окну, выглядывая на улицу. Папа отвлёкся на разговор с соседом, а Петуния пыталась справиться с неугомонными щенками, с её тонких рук соскальзывали поводки.       — Мама, скажи ей…       Её крик затмил рёв мотора.       — Джеймс… Джеймс…       Снег застилал её глаза, таял на горячей коже, превращаясь в слёзы. Лили не могла встать, и она ждала, когда вернётся Петуния и поможет ей подняться. Пусть хоть кричит, бьёт подушкой и льёт холодную воду, но Лили нужно встать!       Что-то было с поворотом, Джеймс говорил об этом, а взрослая Петуния сверху вниз смотрела на неё, поражённо вглядывалась в её глаза и молчала. Снег приносил тепло, убаюкивал, но Лили не могла перестать думать. Она думала, думала и думала, и…       … Джеймс посмотрел на неё. Секунда, он рядом и с силой выбрасывает Лили из открытой двери, пока сам летит вниз по склонам, по снегу, к ёлкам, к сугробам. Её крик!..       — Петуния, — холодные губы уловили прикосновение руки, рана уже не так пекла, — если бы я вышла с тобой… я б-пы… я бы помогла…       Снег — это её спасение, её отчаянная надежда, желание, чтобы зима наконец забрала её. Туда… в лето, где она всё исправит. Лили постарается всё исправить, только пусть зима заберёт её! Но в какое лето, Петуния?.. К тебе или… к нему… Гарри…       Белый снег затмевал её зрение, в голове до сих пор оставалось рычание двигателя. Руки Джеймса пытаются повернуть руль, развернуть и избежать опасности, потому что они спешили… Петуния, они ведь спешили? Они ведь успели?..       Белое… Красное… Тёмное…

***

      Он был отдан в воды жестокого течения, нёсшего его в неизвестность, как Моисея для спасения. Под водой была грязь и холодная тьма, над водой лёд и сырость. Гарри пытался ухватиться руками за ветки, которые как чёрные руки тянулись к нему. Гарри пытался кричать, но грязь и вода в горле мешали издать даже малейший писк.       Мальчик снова был беззащитен во мраке этого места и на этот раз не мог контролировать собственное тело. Оно то напрягалось от его желания жить, то в мгновение угасало с малейшими остатками сил. Гарри поднимал руки к чёрному ночному небу, где звёзды сияли огнями могильных светлячков, и где знакомый чёрный силуэт с лопатой снова склонился над ним…

***

      Уже не было страшно. Вернее было до холодного пота, бешенного стука в груди, жара на лице и мокрого под собой белья. Страшно не было. Гарри заплакал.       Он с тихим плачем снимал с постели простынь, скомкал её в кучу на полу, куда сразу же отправились пижамные штаны и трусы. Гарри кусал губы от стыда и злобы на самого себя. Сейчас была ночь и Белла не зайдёт к нему, чтобы помочь решить неприятную проблему. Спать Гарри не сможет от страха, что описается вновь.       Раздавленный и измученный кошмаром, он на ватных ногах пошёл ванну. Встав на небольшой стульчик, мальчик взялся за раму раковины и посмотрел в зеркало. Этот гипс. Как же он сейчас злил Гарри, словно из-за него он чувствовал себя так погано, как проклятое клеймо, несущее несчастье. Лицо отёкшее, нижние веки припухшие. Кто же ты такой хотелось спросить у мальчика в зеркале, но ответом был он сам.       Гарри умыл лицо прохладной водой, уже не заботясь, что вода попадала на гипс. Он хотел его снять, содрать белый кусок с лица и выкинуть, и не вспоминать про это клеймо больше никогда. Но было нельзя.       Гарри чувствовал себя странно в керамической ванне, его шатало, укачивало. Он присел на корточки, пока горячая вода набиралась и закрывала его уже по самые щиколотки. В наполненной ванне нельзя было спать, но в этот раз горячая вода бережно согревала его тело, тёплый пар убаюкивал. Хотелось раствориться в этом тепле и почувствовать себя морским камушком, или плавающей рыбкой, оказавшейся далеко от дома.       Гарри подумал о мистере Риддле и даже не был удивлён. Может, всё намного проще, чем ему кажется.       Пальчики на руках сморщились и стали горячими, приятно шероховатыми, так же приятно было ими прикоснуться к лицу.       С мистером Риддлом было приятно спать в коттедже, не страшно. Разрешит ли он Гарри и сейчас?..       « — Та-ак, мистер, вы тут задержались. Аж зеркало вспотело!»       Кто это сказал?       Вода стекала с гладких краёв и заливала покрытый маслом светлый паркет, текла малыми ручьями по небольшой ванной комнате пока не соединялась между собой в лужи. От малейшего движения воды стекало ещё больше. Но мальчик, сгорбившись, словно сидячий эмбрион, был неподвижен. Гарри только поднимал голову, чтобы вода не прикасалась с носом. Может, на морской камушек он стал похож своей неподвижностью, но до рыбки ему далеко. Как и до дома.       Дома ли он?       Почему они не пришли в больницу?       Его ищут?       Папа — большой, белый, чёрные волосы и такой расплывчатый перед глазами.       Мама — широкие плечи, рыжая, веснушки на розоватой коже и зелёные глаза.       Гарри потёр веки, зевнул. Вода мигом попала в рот и мальчику пришлось резко встать, откашливаясь. Горячая вода разлилась во все стороны.       « — Я хочу ещё поиграть!»       « — Не-не-не. Оставь воду рыбкам и вылезай!»       Кто это говорит?       Папа — плывёт перед глазами и чёрные волосы.       Он выключил воду и еле вылез из наполненной ванны. Вздрогнул, когда почувствовал мокрый пол под ногами.       — Не-ет, — задрожал скулящий голос.       Почему у него всё идёт не так, как надо? Снова обмочился, теперь затопил ванну! Глупый, ничтожный, неправильный!       Мама — веснушки, рыжие волосы, зелёные-зелёные глаза.       Гарри из всех сил выжимал воду из полотенца в постепенно пустеющую ванну. Может быть, это полотенце было предназначено для лица, но это не имело значение. Мальчик вымывал паркет от воды сначала одним, а потом другим полотенцем, чтобы быстрее высохло. Коленки болели от неудобного положения, но Гарри продолжал убирать. Плакал и смахивал с пола упоминание о любой слезинке. Ему нельзя было плакать, нельзя показывать свою боль, не давать намёка о том, что скучает.       Вручную, выдавливая весь имеющийся шампунь, он стирал простынь, наволочку для матраса, пижамные штаны и трусы. Гарри постоянно слышал запах мочи и вдобавок к шампуню шёл гель для душа и мыло, но не помогало!       Папа — плывёт.       Мама — зелёные-зелёные.       В уголке мальчик забился бездомной дворнягой. В ванне напаренное тепло нагревало тело, как одеяло зимой. Делать больше ничего не хотелось, только остаться внутри ванной комнаты в окружении успокаивающего тепла, раствориться в нём и никогда не вылезать. Неудобное положение не помешало ребёнку уснуть, завернувшись в полотенце.       Где-то в этом дымчатом тепле растворился звук открытой двери и чьи-то шаги. Глаза мальчика приоткрылись, но он не шевелился. Тёплый воздух давно исчез в вытяжке, но чьи-то ноги продолжали растекаться в пространстве, как и неожиданно растущий силуэт. Зрачки масляно зашевелились, смотря на надвигающуюся фигуру, и у Гарри не было больше никаких сомнений, что папа точно плывёт.

***

      Первым был звук тихого моторчика. Потом чья-то рука держала его руку. Открыв глаза и привыкнув раннему утреннему свету, Гарри повернул голову к окну и сразу отвернулся — слишком ярко. Кто-то встал и задёрнул шторы, и мальчик с облегчением теперь рассматривал комнату. Постель под ним и пижама были сухими, одеяло тёплым и вылезать совершенно не хотелось, поэтому Гарри сильнее завернулся в свой защитный кокон, зарываясь как зверёк в норе.       — Ты совсем не планируешь вылезать?       — Не хочу, — ответил он мистеру Риддлу.       Гарри был достаточно маленького роста, чтобы спрятаться в большом одеяле.       — А как же завтрак?       — Ещё рано, — Гарри слышал его голос где-то рядом, но одеяло закрывало весь обзор на комнату, кроме одного небольшого кусочка, и приглушало часть звуков, таких как шаги.       Когда кровать рядом неожиданно прогнулась, мальчик вздрогнул.       — И как мне поздравить тебя с Рождеством, Гарри?       Его тело похолодело даже под тёплым одеялом. Рождество. Неужели всё? Его скоро отправят домой? Кошмар закончился? Мама и папа?.. Внезапно пробудилась неуверенность. Странным Гарри казалось и то, что он продолжал лежать под одеялом, но, кажется, должен что-то делать. Да?..       — Поздравить? — мальчик сглотнул, смачивая вмиг пересохшее горло.       — А ты посмотри, — мистер Риддл казался очень довольным, и Гарри не подозревал никакого подвоха. Мистер Риддл достаточно заботился о нём, чтобы Гарри доверял ему.       Одеяло зашевелилось и вскоре из него нерешительно показалась лохматая голова мальчика. Гарри тут же нашёл взглядом мужчину, но очень быстро внимание завлекло то, что было за ним.       Перед собой он увидел океан, глубину его синевы, кораллы и камни, плавающие щупальцами водоросли и множество рыбок. Очаровательные маленькие рыбки бесцельно плавали, ротиками ловили пузырьки от фильтра, вот откуда звук моторчика, на живых растениях были улитки, по камушкам ползали в плаванье сомики. И, боги, как же много рыбок! Рыбок!       В груди сердечко закалилось теплом, тело само пошло в движение, чтобы посмотреть и увидеть всю красоту ближе! Лучше! Его аквариум! Его подводный мир! Кто там плавал?.. Гарри немного знал по книге, но не был уверен в правильности своей памяти. Читал он книжку взахлёб без мысли что-то запомнить, а некоторые рыбки были узнаваемы, и так захотелось спросить, чтобы убедиться…       — Э-это… Это же данио? — его пальчик ткнулся в стекло в том направлении, где плавали разноцветные рыбёшки.       — Возможно. Я в их видах не разбираюсь, — мистер Риддл стоял рядом, ничем не смутив Гарри.       — Но они похожи, — мальчик ненадолго замолк, приглядываясь к другим. Он иногда подпрыгивал от переполняющего восторга, зелёные глаза цепко всматривались в красивые плавники и чешуйки, — а вот эти, — брови свелись к переносице, — радужницы?..       Укольчик стыда кольнул где-то в груди, что он так невнимательно читал любимую книгу, но и в тоже время зарождая в мальчике желание перечитать всё заново и на этот раз намного внимательнее. Однако мелькнувший в кораллах знакомый окрас зажёг в нём новую искру, эту рыбку он точно знает!       — Рыба-клоун, — уверенным придыханием произнёс Гарри, отчего стекло перед ним немного запотело, но дымка быстро исчезла.       Рыба-клоун выглядела намного меньше, чем он представлял. Возможно, была ещё маленькой. Гарри не знал точно и мысленно пообещал себе перечитать главу о них снова.       Над головой послышался смешок, одним звуком вернувший ребёнка в реальный мир. Взгляд померк и видел теперь собственное невзрачное отражение в зеркале с ненавистным гипсом, ладошки сжались в кулаки в выпрямившимся по бокам рукам. Кого там искал рыба-клоун в мультике? Своего сына?       «— Я тебя везде-везде найду. И, к тому же, мне всегда поможет твоя мама.»       Сегодня Рождество.       ГДЕ ВЫ.       — Что случилось, Гарри? — тонкое плечо мягко сжала большая ладонь.       Мистер Риддл наклонился, закрывая собой единственную полоску утреннего света, пробивающуюся в комнату. Глаза мальчика покрылись плёночкой стекла от вставших слёз, а удушающий сухой ком застрял между грудью и горлом.       — М-мистер Риддл, отвезите меня, пожалуйста, домой.       Если холод может наступать от одной фразы, то это была именно она. Мирное выражение лица мистера Риддла меркло, и тёплый взгляд, которым он до этого одаривал мальчика, перекрылся чернильными тенями. Рука на детском плече сжалась стальной хваткой, вызвав внезапный детский писк, она сжималась всё сильнее и сильнее, вот-вот грозя пальцами сломать кость, проткнуть кожу, что угодно — и это было невыносимо больно.       — Мистер Риддл! М-мистер Риддл, мне больно! — но на смену агонии пришёл страх.       Бедное плечо отпустили, но теперь волосы были схвачены в кулак и несчастного ребёнка потащили и швырнули на кровать. Гарри упал на живот, долгую секунду приходил в себя. Жгучие слёзы обжигали лицо, плечо ныло, место, где тянули волосы, отдавало вспышками боли. Он начал ползти. Он должен скорее убегать от вновь явившегося монстра из-под его кровати, изголодавшегося по его страхам и крикам. Где был папа? Нужно строить безопасное место и прятаться, только прятаться! Но Гарри был схвачен за щиколотку и притащен обратно.       Мистер Риддл взобрался на кровать, придавил коленом мальчишечьи тонкие ноги, вновь схватил чёрную копну волос и как дикий зверь наклонился, словно собираясь принюхаться к заинтересовавшей его еде. Гарри был полностью схвачен под сильным телом, без возможности двигать ногами и головой, а руки… Мальчик итак был ужасно напуган, чтобы думать сопротивляться. Заплаканное лицо было прижато в кровать, гипс неприятно вдавливался в кожу, ухо обожгло горячее дыхание какого-то взрослого одеколона, чего-то горючего и ещё, ещё… Гарри не знал! Он не разбирался в запахах и сейчас не было времени, чтобы даже подумать на что похож этот аромат! Но мальчику было так страшно, так холодно и жарко сразу, и почему-то именно этот запах не давал ему полностью зареветься в панике.       Ладонь, которая когда-то нежно гладила его по голове, сейчас распрямилась и держала голову в полном захвате, другая рука была где-то рядом, Гарри не мог видеть где. Раскрытые зелёные глаза в пустынном страхе смотрели куда-то вперёд и моргал Гарри тоже с осторожностью. Горячее дыхание щекотало ухо и лицо, щекотали и тёмные волосы мистера Риддла, и кроме как холодных игольных мурашек по детскому телу не вызывало ничего.       — Глупый маленький Гарри, — сердечко мальчика сильно забилось, — глупый, глупый, — пальцы начали поглаживать кожу головы, ногти приятно царапали, и Гарри терялся между желанием расслабиться и кричать. — Неужели ты думал, что после всех этих поблажек и подарков я отпущу тебя? Не-ет… Я слишком долго ждал, когда смогу забрать тебя, терпел разлуку, выжидал, — губы прижались к запотевшему виску, и Гарри с дрожью чувствовал их шевеление, а каждое слово резало слух. — Гарри… Гарри… Похоже, ты сильно расслабился из-за моих поблажек и позабыл, как должен себя вести. Не расстраивай меня скорее и повтори, что я тебе говорил?       Рот открылся и, как пойманная рыба, Гарри вдыхал, вдыхал, вдыхал. Надо говорить.       — Н-нен…       — Смелее, Гарри, дай мне убедиться, что ты хорошо меня слушал.       Вдыхал, вдыхал. Надо говорить. Надо выдохнуть.       Скопившаяся слюна ниточкой вытекала с уголка губ и только проглотив её Гарри сумел выдохнуть.       — Н-нельзя показывать, как мне плохо.       — Хорошо.       — Нельзя проситься домой…       — Да, умница.       — Н-нельзя… Нельзя говорить про р-родителей…       — Замечательно, Гарри, ты всё прекрасно помнишь! — и затем ноги мальчика были придавлены сильнее, тёмные волосы в захвате были потянуты, заставив Гарри сильно запрокинуть голову назад. Его голос рычал. — Тогда какого сучьего дьявола ты нарушаешь эти простые вещи без моего на то согласия?! Мне следовало сразу тебя приструнить и избавить от твоей сопливой надежды!       Слёзы щипали лицо, скатывались из детских зажмуренных глаз, и некоторые дорожки соприкасались с губами мистера Риддла, которые растянулись — а Гарри был уверен — в очень жуткой улыбке.       — И не ты ли мне обещал больше не плакать? Маленький глупый Гарри обманул меня и сейчас демонстрирует своё жалкое состояние, — лицо отстранилось, но Гарри не открывал глаза и всё ещё чувствовал опасное жаркое дыхание. Так рядом, так рядом с лицом, — я был слишком добр к тебе, снисходителен…       — П-пожалуйста, мистер…       — Не зови меня так! — мальчик пискнул от крика, голову слишком сильно дёрнули назад, дышать не получалось, говорить тоже.       Это был не мистер Риддл, никогда им и не был! Жестокий человек, подкроватный монстр, Волдеморт! Это Волдеморт!       — Не…п-буду, я больше… не буду, — хрипел его голос, мучительно выдохнув словно свои последние силы.       Ладошки комкали одеяло, хоть мышцы сейчас было больно напрягать. Ватная голова болела, шея болела, пусть ему эту шею сломают, пусть Волдеморт заставит его запрокинуть голову сильнее! Гарри так устал, ему страшно, он хочет только домой к родителям и больше не хочет боли. Пусть Волдеморт потянет за волосы сильнее, пусть, пусть сломает, пусть!       Корпус мужчины наклонился вперёд, колено ещё неприятнее сдавило ноги и хватка на голове неожиданно ослабла. Пластом голова упала на мягкое одеяло и у Гарри получилось нормально задышать, терпя и наслаждаясь одновременно вымученным облегчением. Глаза с застывшей пеленой слёз смотрели вперёд, видели размытые очертания и тёмные пятна. Большая ладонь подступающей волной, от лопаток и к тонкой шее легла на голову. Пальцы снова гладят кожу. Гарри втянул в себя сопли, неприятно оказавшиеся в горле, и эту мокроту пришлось проглотить.       Голова Волдеморта была где-то над ним, искать её и его взгляд мальчик не собирался. Только лежать и не двигаться, молчать и больше не злить. Волдеморту нравилось его притихшее и покорное поведение, и ладонь на голове не ощущалась такой тяжёлой и опасной, как в самом начале.       — Приструнить бы тебя сразу, выбить все крики, — мужчина удовлетворённо промычал, представляя всё наяву, — Беллатрикс иногда говорит заманчивые вещи, но даже она забывается, что я не настолько мягкий.       Беллатрикс… Белла. Внезапное осознание ускользнуло от новых слов Волдеморта.       — У нас в доме есть замечательное место, где отцы воспитывают своих детей, — большой палец задел ногтем ушной завиток, мальчик почти не дышал. — Кинуть бы тебя туда сразу, привязать, — губы прижались к уху, и Гарри с ужасом ощущал их шевеление, — с верёвками на своих ручках и ножках ты выглядел бы настолько ничтожным и слабым… Я бы заставил тебя от одного раза уяснить своё положение, заклеймил бы тебя, — мальчик с дрожью чувствовал другую ладонь под собой, как её пальцы словно пытались протолкнуться на груди между рёбер, — вот здесь, чтобы ты каждый день видел, прикасался и вспоминал, что я могу с тобой сделать.       Гарри слышал его глубокий трепетный вдох, ногти на голове впились в кожу, и почти сразу пальцы возобновили своё поглаживание. Новый вздох послышался с сожалением и разочарованием.       — Но беда в том, Гарри, что я действительно хотел быть хорошим для тебя. Мой маленький потерянный мальчик, мне так нужно было тебя пригреть, вспомнить твой запах и вес твоего маленького туловища на руках.       Гарри почувствовал его улыбку. Лицо отстранилось, чужой сковывающий вес с тела пропал. Волдеморт расслабленно сидел рядом, его рука не покидала детской головы, а мальчик оставался лежать неподвижно, только сильнее схватившись кулачками за одеяло. Волдеморт успокоился, но Гарри не хотел рисковать выводить его из себя. Слушать и ждать, когда разрешат говорить и двигаться.       — Твоя мама не давала мне тебя держать, думала, что я не справлюсь. Невесть что творилось в голове у этой женщины после твоего рождения. Она была такой глупой, наивной, как и ты.       На этот раз Гарри поднял на Волдеморта свои напуганные покрасневшие глаза, потому что говорили о его маме, и с замиранием сердца встретил ответный взгляд. Лицо мужчины было в чернильных тенях полумрака комнаты, весь дневной свет исчез, оставив лишь яркость голубых оттенков аквариума, оттенявшие гротескную улыбку. Волдеморт говорил с теплотой:       — Ты так на неё похож, глазами, губами, такой… тошнотворно добрый и глупый. Доброта — это отвратительно, Гарри. Ну ничего, ничего, — он утешающе погладил мальчика по голове, с любопытством следил за новыми дорожками слёз, — я позабочусь о тебе, Гарри. На этот раз намного лучше, правильнее, ответственнее, мой маленький сынок.

***

      Как ярко горели огни в этот рождественский вечер, как пламя, пожирающее её бездыханное тело. Наряды плыли в огромном зале, огненные языки, ласкающие плоть. Неужели так давно желанное успокоение настигло её чёрным дымом, вздымающим её дух с собой к небу?.. Барти не видел тела. Но перед ним были десятки других, жаркой плотью облепленные кости. Все так спокойны, веселы, игривы, словно совсем недавно не убили члена их семьи.       Дом самого Волдеморта был возвышен духом викторианства, сохранив холодные тона прошлых поколений, словно в этом месте время оставалось неизменным. Но именно в Рождество этот пропитанный кровью паркет, эти осевшие страданиями стены и наполненный смертью воздух становились удивительно уютными. Тёплыми, как материнская грудь во время объятий.       Тринадцатый в своём поколении семьи Пожирателей, будущая личина новой главы мафии, что унаследует себе имя и судьбу всех своих предшественников — Том Риддл отмечал сегодня своё тринадцатилетние.       — Дерьмо, — про себя выругался Крауч, увидев юношеский лик и как тот успел вырасти с того дня, когда он видел мальчика в последний раз.       К будущему Волдеморту не было трепетания и страха, ненависти и презрения. Равнодушие — то, что всегда испытывается к незнакомым людям. Этот маленький сатана наверняка был уже не безгрешен и будет тем, на кого Барти придётся работать в будущем. Но с этим можно легко смириться. Всё равно.       Его мама мертва, а он вынужден быть сегодня здесь, чтобы не навлечь негодование семьи. Здесь, среди семьи Пожирателей, он был бастардом, которого, как щенка с улицы, подобрала когда-то Андромеда.       « — Я тебе не мать. Никогда не зови меня так.»       — Прости, — он с печалью посмотрел на дно своего пустого бокала. Андромеда дала ему новую жизнь, как он за это не станет считать её матерью?       Маленький сатана склизкой змеёй ходил в толпе с видом благодетеля, вежливо принимал поздравления и, как сукин взрослый, пытался поддерживать разговоры. Но Барти видел. Отчётливо видел в этих тёмных глазницах. Ему скучно.       Дети мечтают о другом в единственный день в году, который принадлежит только им. Веселья, развлекаться со сверстниками, тортики, шарики, глупые подарки. Но этого Тома похоже лишили всего с пелёнок, даже у Барти были праздники в дни рождения, а маленькому сатане не повезло родиться в этой семье, в Рождество. Словно день, когда Том впервые вдохнул воздуха своими маленькими лёгкими, стал жестокой насмешкой, что мальчик не принадлежит самому себе. Возможно, сочувствие — вот, что мог испытывать к нему Крауч. Но ему нужен не этот ребёнок.       Где же ты, маленькая тварина этого проклятого рода?       Этот дом можно было бы назвать дворцом, настоящим ульем для убийц. Но почему было так сложно найти второго мальчика, о чьём существовании они все знали лишь на слух? Его наверняка бы окружили, как стервятники бы выстроились, чтобы поглазеть на ребёнка, из-за которого было столько шума во внутреннем круге. Но его здесь не было.       Барти охватило разочарование. Неужели он так и не увидит того, из-за кого Андромеда решила рискнуть?..       Барти поднялся на второй этаж, смотря на всех сверху вниз. Примкнуть к семейному веселью он не горел никаким желанием. Недавно ему подлили ещё шампанского, так что ему было чем заняться до самой полуночи. Но грудь его разрывалась гневными криками мести, хотелось куда-то деть руки, топтаться на месте, вести себя как наркоман на грани. Глаза продолжали искать свысока мелкую тварь, такую же гнилую, как весь её род, как весь это дом и люди внутри. Но перед местью хотелось взглянуть, ради чего Андромеда распрощалась с жизнью.       Игрушки на огромной ёлке сверкали не хуже огненных искр её дома, которые за собой уносили и память о ней. Барти не мог верить в её смерть, не мог её принять. Но перед его глазами продолжал пылать когда-то родной дом, обрушивалась чёрная крыша, за ней второй этаж, пока всё не свалилось в единые горящие руины. Андромеда напоминала чёрный уголь в камине или сгоревшую веточку, случайно упавшую в костёр.       Крауч не мог позвонить Доре. Больше никогда не сможет. Но был уверен, что там, уже давно за границей Англии, она сдавленно и тихо плакала. Она с Тедди словно предстала перед ним, с перекрашенными волосами, новой одежде, и новым будущим. Когда Барти орал и рвался внутрь горящего дома, он был уверен, что они с Дорой испытывали единую боль в этот момент. Пусть его сестра с племянником были живы, но их здесь не было. Все умерли.       Единственное, что может ему помочь справиться с горем, отомстить и задышать спокойно, это смерть тварины, которую почему-то Андромеда решила спасти, что не увенчалось успехом.       Барти с шумом поставил пустой бокал на поднос проходящего слуги. Если этот дом и был пропитан смертью, то пусть весь его дух поможет Краучу отомстить.       Маленький сатана заиграл на пианино. Какое очарование.       Нужно было признать, что играл пацан отменно. Барти даже успел позавидовать. Ему самому медведь наступил сразу на оба уха и он ни на чём ни играть не умеет, ни петь. Восхищённая толпа окружила мелкое дарование не хуже рыбок в аквариуме вокруг корма. О, да. Они все будут пожирать его, ластиться, оближут ему ноги и с готовностью кое-что ещё, стоит только маленькому сатане подрасти и пожелать. Это их семья. Это Пожиратели, для которых Волдеморт порождение божества, а его отпрыски, его продолжение.       Кто здесь?       В коридоре за углом стоял как призрак, сливаясь в полумраке, разве что не просвечиваясь. Мальчишка выглянул, держась за стену, шатаясь и тупо осматриваясь. Бледное, в полосатой пижаме. Кто же ещё мог быть здесь в такой свободной одежде?       Тварина!       — Привет, — подойдя, он сел перед мальчиком на корточки. — А что ты здесь ходишь?       Тварина даже не ответил, поднял голову. Побитое в несчастье лицо и отсутствующий взгляд на этой бледной мордашке заставили Барти немного усомниться. Мальчик прижался спиной к углу стены, заторможенно моргая. Барти подумалось, что этот ребёнок пьян.       — Сегодня Рождество? — лишь пошевелили губы странного дитя.       — Угу, — промычал в ответ Крауч, — а ты почему сейчас не с братом внизу? — было чистое любопытство, почему он своего второго сына держит здесь.       После его слов поведение маленькой тварины изменилось. Он замер, больше не шатаясь с ноги на ногу, и похоже усиленно перебирал в голове заработавшее мышление.       Такая удача встретить мелкого в уединённом месте, аж ножик в кармане брюк обжёг раскалённой сталью. Сделать тихо и быстро, чтобы мальчик наконец-то подох. Рука уже сжимала в кармане такое маленькое, но острое оружие, и Барти пылал весь, как горящий дом, как её тело, и угольная голова поднимается с носилок, живые глаза открываются.       — Сделай это, — говорят удивительно подвижные губы.       — М-мой брат?..       Ножик выпал, звеня по паркету колокольным скрипом.       Барти всегда было интересно, почему Андромеда не выполнила свой приказ до конца и забрала его. Что она увидела в спрятавшемся между диваном и тумбочкой двухлетке, что заставило её отпустить пистолет. Что дрогнуло в её груди, когда их взгляды встретились…       … я почувствовала, что во мне ещё осталось сердце. Я сама — недавний ребёнок, оставшийся без выхода, но с грузом материнства, кормила свою дочь кровавым молоком. Без любимого, давшего мне надежду. Моё сердце овдовело. Я забыла про дочь. Я забыла, что я человек, способный чувствовать и сопереживать.       Я вижу, как этот мальчик смотрит на меня, безмолвно и со страхом. Он словно уже знает, что такое смерть и что скоро умрёт. И когда найденная жертва не кричит и не пытается сбежать, что остаётся делать мне?.. Почему у этого мальчика мои глаза?       Мои руки потяжелели от холода. Мне тоже страшно, мальчик. Мне тоже очень страшно.       Перед ним предстали зелёные луга с мягкой длинной травой, как яркое солнце освещало раскидистые поля и было безумно хорошо от бескрайней свободы. Каким светом может озариться жизнь, лишь испытав в один долгий миг тёплое, растекающимся по горлу медовым чаем, чувство.       Барти не мог отвести взгляда от больших зелёных очей, в которых застывшие блики слёз слепили солнечными зайчиками. И в сердце кольнуло.       Мне тоже страшно, мальчик. Мне тоже очень страшно.       — Кто ты такой?..       Почему нечто настолько хорошее, как этот мальчик, было здесь?       Когда неожиданно помилевшая тварина отвела взгляд, Барти отпустило. До Барти дошло, что мальчик смотрел на ножик.       — Это для меня?.. Вы меня убьёте?..       Парень смог позволить улыбке дрогнуть на губах.       — А ты так этого хочешь?       Это мельтешение во взгляде, сжавшиеся покусанные губы и внезапно… смирение. Немое прошение.       Барти спрятал ножик обратно в карман. Дитё как-то по-пьяному отупело, головка упала на плечо и Крауч неосознанно повторил его жест, лишь бы не терять прямой обзор к его глазам.       — Я Гарри… Вы спросили кто я.       Барти со смешком прикусил нижнюю губу.       — Да, — задумчиво протянул он.       Будучи бессильным от внезапного понятия Барти осознавал, что его рука не сможет дрогнуть, чтобы причинить этому ребёнку боль.       Он пришёл сюда с целью отомстить, а сейчас был готов стоять на коленях перед ходячим детским призраком. Мальчику уже отомстила жизнь, и убей его Барти сейчас, подарит лишь свободу и покой. Но теперь не сможет. Руки стали сильно слабыми.       — Почему ты не внизу с остальными? — спросил Крауч.       — Внизу, — снова эта заторможенность.       Барти взглянул внимательнее теперь в зрачки, где в глазах уже не видел мига той свободы, но где плескалась мутная отрава. Осознание заставило брови подняться верх. Но что он мог сделать?..       — Я хотел посмотреть, как играет Том, — казалось, ребёнок сейчас упадёт, но стена помогала удерживать ему равновесие. — Но пол почему-то… неровный.       Ладонь Барти прислонилась к гладкому паркету, словно проверяя.       — Да, ты прав. С полом что-то не так, — соврал парень. — Где твоя комната?       Рука с указанным вперёд пальчиком, как остановившиеся на двенадцати стрелки часов, показала вверх. Барти, выпучив глаза, смотрел на детское сюрреалистичное поведение телодвижений, как дитё моргнуло, вспоминая, что моргать так-то необходимо.       По-хорошему Крауч вообще не должен был становиться свидетелем такого… отношения? Воспитания? Как такое вообще называется?       Прокашлявшись, привлекая внимание неестественной детины, Барти со всем присущим ему дружелюбием предложил провести его. Мальчик доверительно сжал его руку и в полушаге предупредил, не давая пройти.       — Осторожно! Здесь волны!       Ох, мальчик. Ты не о Барти должен волноваться.       — Конечно.       За поворотом коридор оказался длиннее, без горящих в конце настенных ламп. Неизвестно за какой именно дверью была комната ребёнка. Возможно, она была ещё дальше за разветвлением в тёмном конце.       Мальчик вис на его руке, как мартышонок на мамке, спотыкался об босые ноги и с причудливым удивлением осматривал каждую дверь. Желание схватить тельце и на манер воришек из старых фильмов выпрыгнуть в окно казалось донельзя заманчивым. Но фантомные цепи держали Барти в узде, подавляя его волю и воспитанную покорность, и только детская ладошка казалась тёплой.       Барти тоже держал Андромеду за руку, когда они выходили из того хлипкого домика. Удивительно. Дом он помнил, а биологических родителей нет.       Похоже дитё в пижаме забыло, где его комната. Краучу совсем было невдомёк. Только теперь интересно, аукнется ли ему потом эта помощь ребёнку? И странно, почему мальчик был без присмотра.       — Гарри… Вы спросили кто я…       — Да. Точно.       Вот дерьмо.       — Я хочу спать.       Барти огляделся, надеясь заприметить какого-то слугу, но коридоры были пусты. Все, разумеется, были внизу и ему, похоже, было всё равно, что накаченный чем-то сынишка может одиночно бродить. Неловко взяв мальчика на руки, Барти думал, что делать дальше. Не пойдёт же он прямиком к нему? Боже упаси.       — Там Немо, — его слабо похлопали по плечу и Барти обернулся, куда показал мальчик. — Хочу к рыбкам.       Да, утопление для тебя было бы неплохим решением.       — Мы ищем твою комнату… Гарри.       Мордашка милой тварины словно решила ожить, появился румянец и проблески ясности в зелёных глазах. Крауч пытливо пожирал его взглядом, ожидая, когда же извилины ребёнка наконец заработают. Мальчик попытался сесть и Барти еле удержал его на руках, потом пришлось держать крепче, потому что дитё начало вырываться в панике. Барти с силой удерживал его, пока руки и ноги милой тварины махали в разные стороны, толкали, спина выгибалась, как у истеричных малышей, желающих выбраться из рук мамаш. И Барти уже думал, что он сейчас сам психанёт, как одна из мамашек и просто оставит орущего ребёнка истерить на полу. Но в Барти проснулась ответственность к неугомонной милой тварине, и он больше хотел, чем нет, и крепко прижал мальчика к своей груди. Детские руки продолжали махаться, ноги с коленками пинать, а на парадной рубашке росло пятно из слёз и слюней.       Барти перенял чужую дрожь, чувствовал вес обмякающего тела. Мальчик потёрся влажным от пота лицом об его грудь, будто бы пытался самостоятельно прийти в себя.       Неясно, что вызвало в мальчике такую панику, но парень понадеялся, что истерия ребёнка не припишется к его вине.       Дитё кипело настоящим огнём и Барти был загнан в ловушку, как тогда, когда ничего не мог сделать. Детское нечто на руках скорее откинется само, чем кто-то решит его убить.       — Ты!..       К облегчению Барти, это была всего лишь Беллатрикс. Он осторожно, чтобы сильно не тревожить мальчика, прижал палец к губам.       — Он только успокоился.       Один глаз женщины нервно дёрнулся и чем-то её разгневанный вид напомнил Андромеду. Барти сильно горевал в душе, чтобы видеть сейчас в Беллатрикс угрозу за свою шкуру. А тёмные глаза Беллатрикс уже были прикованы к мальцу, который теперь как детёныш ленивца повис на его шее и двигаться больше похоже не собирался. Такой мелкий, лохматый, липучий. Мартышонок.       — Объяснись сейчас же, — уже без гнева и шипения голос Лестрейндж ему нравился больше.       Торопливо, но осторожно, она подошла. Всё же красивая стерва, которой Барти мечтал не один раз пристрелить или перерезать глотку. Высокая причёска так подходила под её вьющиеся волосы, атласное платье прекрасно сидело на её стройной фигуре, эта открытая шея, плечи, ключицы, грудь и наверняка спина. Столько открытых зон для ножа, как же весело можно будет разгуляться.       Руки крепче прижали к себе горячее несуразное тельце, пижама увлажнилась от взмокшей кожи, она остывала успокаивающимся углём, мирно потрескивала вровень стука детского сердца. Барти с горечью понял, что до ближайшего окна было достаточно далеко и препятствие в виде красивой стервы не даст ему сдвинуться с места.       — Случайно встретил его и похоже парню совсем дерьмово.       Гнилой взгляд Беллатрикс снова цепляется за мартышонка, скользит по его мирно сопящей мордашке и резко прыгает на сцепленные вокруг шеи Барти руки. И, что поразительно, Беллатрикс совершенно никак не реагирует на плохое состояние мальчика.       Ах ты ж сука! Ты про это и так знаешь!       — Убирайся. Я сама отнесу его в комнату.       Крауч не мог ослушаться. Белла на удивление бережно пыталась взять эту диковинку на руки, но ручонки самой диковинки никак не хотели расцепляться от шеи и Барти пришлось самому это сделать. Он наблюдал удивительную картинку в промежутке от секунды и боле. Полумрак скрывал многое, но не смягчившееся лицо Лестрейндж и её встревоженный паучий взгляд к мальчику. Но стерва быстро вернулась.       — Я приказала тебе убираться! — шипела Беллатрикс и уверенно ушла туда, где был Немо.       Барти пришлось тоже уйти, шагать, перепрыгивать, осмысливать и утробно кричать. Здесь люди пылали, ёлка горела, пианино звенело, а он тонул в водовороте звуков и жаркий взгляд метался к каждому знакомому женскому облику и видел лишь угольную плоть, баюкающую на руках мартышонка.       Он не забрал мальчика. Нет. Он никогда не сможет забрать мартышонка от него и сатанёнка, не расскажет и никого не приведёт сюда. Барти был взращён и воспитан как десятки других детей для покорности, подчинения и величания одной-единственной фигуры. Фигура, что стояла поодаль, поймала его взгляд и улыбалась.

***

      Она убрала с потевшего лба чёрные вьющиеся пряди, прикоснулась длинным пальцем до аккуратного носика, ещё отёкшего, но симпатичного. Беллатрикс здесь задержалась, но лишь для передышки. Барти пришёл один. И он ей напомнил.       — Ты соплячка и идиотка, — тихо прошептала Белла словно кому-то, давя в себе колющую жаркую волну от горла до лица, — делала бы, как тебе велят и была бы живой. Идиотка.       Закрыв глаза, Беллатрикс не давала воздуху щекотать белки глаз, думая, что из-за этого её многолетняя выдержка закончится. Она снова поправила убранные волосы с мальчишечьего лица, вглядывалась, находила только ей понятное умиротворение. Нужно было уходить.       Ей не позволили встать детские руки, взявшие её ладонь в свои тёплые ладошки.       — Белла?..       — Да, Гарри, это я, — женщина присела обратно на кровать, — тебе нужно спать, уже поздно.       — С-сегодня Рождество? — его язык заплетался.       В темноте зелёные глаза казались мутным болотом с голубыми каплями света от аквариума, однако на такую красоту Лестрейндж реагировала с равнодушием.       — Да, Гарри. Сегодня Рождество. Спи, ты плохо себя чувствуешь.       — Белла…       — Доброй ночи, Гарри, — но спокойно уйти ей не дали тихие брошенные слова.       — Это ты забрала меня у тёти и дяди, Белла… Беллатрикс Лестрейндж…       Лепленная точёная из теней красивая фигура замерла в дверном проёме, атласное платье притягивало к себе голубой свет, но Гарри смотрел только на тёмную голову. Мальчик не мог встать, не мог хорошо приглядеться, но услышал в её голосе улыбку.       — Кроме меня никто не справился бы с этим лучше, принцесса.

***

      Приятная трель голосов напоминала пчелиное жужжание над чем-то обаятельным и сладким, из чего после получится вкуснейший мёд. Пальцы взрослых превращались в чёрные лапки, рты вытягивались в хоботок и смаковали шоколадный бисквит со сгущённым кремом, и запивали разноцветным спиртным. Юному Риддлу пить алкоголь было рано, а в будущем, независимо понравится ему он или нет, придётся пить всё чисто из своего статуса в глазах Пожирателей.       Мальчик сидел одиноко за большим столом в окружении многочисленных взрослых, но рядом со своим отцом. К торту он не притронулся, хоть он был единственным, что нравилось ребёнку в этот день. В его день. Этот день рождение мог бы стать особенным, намного лучшим, чем прошлые, если бы Гарри был здесь. В этот раз Том впервые с нетерпением ждал своего дня рождения, чтобы провести его вместе с Гарри, и не думать о нём как об очерёдном мероприятии для Пожирателей. Было грубо так думать про семью. Но вот проблема. Только папа и Гарри были его семьёй, а все Пожиратели здесь оставались разодетой саранчой.       Том очень хотел присутствия Гарри. Рядом. Мальчик не прикасался к праздничному торту, потому что желал поесть его вместе с братом. Он с трудом сдерживал свой расстроенный вид и одновременно злился, что в этот раз не может подыгрывать всеобщему веселью Рождества, потому что всё шло не так как он хотел. Том хотел рядом с собой брата, друга. Только его.       Чёрные глаза смотрели на шоколадную мякоть бисквита, на несильно размазанный по нему крем между слоями и аппетитность сладкого вида сворачивала желудок. Гарри бы понравился торт?       Среди гостей было очень мало его сверстников, именно дети Пожирателей, с которыми Том учился или виделся в школе. Своих всегда нужно держать ближе, особенно вечных слуг. Однако и с ними не было ни малейшего настроения разговаривать. И делать ему здесь уже было нечего, всех поприветствовал, поговорил, покрасовался, и можно было уходить. Ведь на это он имел право?..       — Папа, — вежливо прервал он разговор того с Антонином Долоховым и теперь всё внимание родителя мальчик забрал на себя, — могу я пойти к Гарри?       Том не смог считать эмоцию, мелькнувшую на лице папы, он видел его задумчивый взгляд и как тот специально затягивал с ответом, решив сделать медленный глоток из своего бокала. Под столом у мальчика нетерпеливо дрожала коленка.       — Ему сейчас нездоровится, — отвечал мужчина в тоне, лишь слышимый для них двоих.       Та гамма разочарование, негодования и смирения, что вспыхнули в детских чёрных глазах позабавили Риддла-старшего.       — Я лишь хотел поесть торт с ним. Сегодня.       И всё же он не будет настолько суров в день рождения старшего сына. На его снисхождение сыграла тронутость от слов Тома, и мужчина мягко улыбнулся.       — Хорошо, — он видел, как плечи сына расправились и менялось лицо от шока и радости, — только не несись с тарелками через весь зал и попроси прислугу принести вам сладкое.       — Да, хорошо. Спасибо, папа! — и мальчик весь искрился счастьем, обнял его, и уверенной походкой шёл к первому попавшемуся в поле зрения слуге.       — С днём рождения, Том, — сказал Марволо перед этим. День действительно выдался хорошим. Замечательным.       — Ваш младший сын чувствует себя намного лучше? — напомнил о себе Долохов, с ленцой рассматривая в своём стакане добросортный коньяк.       — Вполне.       Долохов кивнул и сделал глоток.       — Крам пытался покончить с собой, — словно невзначай сказал Антонин и серый взгляд мелькнул по мимо проходящей девушке-прислуги, — сейчас в больничной камере. Следует ли его припугнуть?       Губы Марволо дрогнули в подобие улыбки, и он ответил со странной добротой:       — Нет. Пусть пока отдохнёт, Рождество же… Дадим ему понадеяться на чудо, — дальше его тон сменился на холодный тембр. — Напомни, что там с миссис Поттер?       — Так и не пришла в себя, милорд. И навряд ли придёт.       Марволо только задумчиво кивнул, рассматривал остатки красного вина в бокале, наклонял то вправо, то влево. Думал, добить или не добить?

***

      Высокая дверь неуверенно скрипнула под весом Тома, когда он заходил в комнату с подносом в руках. Он остановил прислугу на кухне, которая уже собиралась относить сладкие кусочки торта, и пошёл к комнате брата неприметным путём. Их дом был большим, разделённый для их маленького круга семьи и на Пожирателей, так что юный Риддл шёл в одиночестве и тишине.       Том удивлённо моргнул, увидев аквариум, но не акцентировал на нём внимание. Самая главная его цель сейчас была на кровати. Вот только не лежала, а сидела, завернувшись в одеяло.       Том ногой закрыл дверь, отчего шум хлопка стал резче и кокон на кровати заметно вздрогнул.       — Эй, Гарри, — тихо позвал он брата.       Поднос со сладким он поставил на стол и забрался к младшему мальчику на кровать.       — Я нам принёс торт.       — Торт? — показалось лицо Гарри и Том с удовольствием не заметил гипса.       — Наконец-то ты без гипса, — Том пододвинулся ближе и рассматривал лицо брата. Оно ещё было немного отёкшим и с заметными царапинами, но выглядел Гарри намного лучше.       Мальчик перед ним удивлённо прикоснулся к своему носу, словно до этого не замечал никаких изменений. Тёмные в полумраке зелёные глаза смотрели на Тома, проницательно вглядывались с тревогой, вопросом, затем с отрешением. Гарри не увидел в нём никакой угрозы и неуверенно попытался пошутить.       — Теперь не бейсбольный мяч, да?       Риддл улыбнулся. Но его сильно что-то смущало в поведении Гарри, отчего искреннюю радость становилось держать всё сложнее.       — Да, — на слух он правда понял, что тогда пошутил тупо. — Ты как себя чувствуешь? И да, я принёс нам по кусочку торта. Ты ведь любишь шоколадный?       Гарри с немым интересом наблюдал, как Том переносит поднос на кровать и выглядел одновременно таким счастливым и взволнованным, что не получалось не улыбаться.       — Я не знал, что на Рождество едят торты, — Гарри немного высвободился из одеяла и склонился над протянутой тарелкой. Ноздри трепетно расширились от сладкого запаха, а во рту скопилась слюна. Он, кажется, не ел сегодня.       Том поджал губы и со скрытой неловкостью добавил.       — У меня день рождения, поэтому…       — У тебя день рождения сегодня? В Рождество?! — поражённо воскликнул Гарри, а потом немного успокоился, — Вау. Вот это да! Ты первый мой друг, у кого день рождения прямо в Рождество!       И Тому было впервые приятно от кого-то получать подобную реакцию на свой день рождения и не стал развеивать брату миф про счастье, когда день рождения в один день с каким-то крупным праздником.       — У тебя и подарков, наверное, вдвое больше!       — Ага.       — А почему ты здесь? Я слышал музыку, ты ведь там с друзьями празднуешь.       Друзьями.       Челюсти невольно сами заскрипели, но Том успокоился. Гарри ведь не знает.       — Я хотел этот день провести с тобой, — он поднял взгляд на заметно смущённого мальчика, но Риддл не собирался заканчивать с откровениями. Он не видел брата весь день, — тебе было плохо, и папа не разрешал приходить к тебе. И я понадеялся хотя бы на сейчас… Знаешь, — он облизнул пересохшие губы, взгляд то метался со своей тарелки с тортом, то на Гарри. Нет. Он будет смотреть прямо Гарри в глаза. — Я впервые так волновался перед днём рождения, потому что я наконец-то могу провести его с тобой, хоть сейчас вечер, но я и этому рад. Я всегда хотел… всегда хотел встретить этот день с братом. С тобой.       Том стерпел возникшее тяжёлым сгустком напряжение, не отводил взгляда от с голубыми бликами зелёных. Пальчики Гарри дрогнули, чуть не выронив тарелку, плечи напряжённо поднялись, и сам мальчишка словно пытался спрятаться сейчас в одеяло. Голова Гарри низко наклонилась и Том увидел голубые блики падавших на торт слезинок. Почему Гарри плакал? Неужели Том так плох в роли брата? Почему, почему Гарри так расстроен?       — Гарри?..       Рука его дрогнула вперёд, желание обнять такого беззащитного и расстроенного младшего брата было чересчур сильным. Том раньше никого не обнимал, кроме папы, не пытался утешать и с равнодушием относился к чужим горю и проблемам. Он сейчас был полностью уязвим в своём желании кому-то помочь, кому-то дорогому и близкому.       — Гарри…       Том забрал тарелку с его рук, вернул всё на поднос и уверенно решил, что сейчас всё уберёт и обнимет брата. Не убегать, а утешить. Хоть как-то. На столе он заметил белое блюдечко с тремя таблетками и его руки сами невольно дрогнули.       « — … мы должны убедить его в обратном. Для этого нам нужно делать вид, что Гарри никуда не исчезал, чтобы он сам в это поверил. Теперь ты понял, Том?»       Убедить.       До его слуха доносилось тихое рыдание Гарри, видел, как тот пытался успокоиться и обнимал руками свои напряжённые плечи. Волосы закрывали лицо, слёзы искрились голубым светом. Разве мог Гарри понравится торт, когда…       Теперь ты понял, Том?       … когда ему не нравится здесь?       — Ты не выпил таблетки.       С другой стороны заметно притихло, но потом был всхлип. Режущий, режущий всхлип. Губы Тома задрожали пока с них не сорвался холодный, истеричный хохот. Пальцы вцепились в столешницу, на одном сломался ноготь, но Том всё смеялся, теперь тише, пока смех не превратился в судороги в плечах. Гарри наверняка сейчас боится его, смотрит со страхом, чтобы снова жалко зарыдать.       Убедить.       Хорошо.       Убеждать можно по разному, как угодно и сколько угодно. Но почему это приносило сейчас скрежетание в груди, рвущее изнутри его лёгкие и заставляющие тяжело дышать. Так… болит. Перед мутным взором тонкая дрожащая рука тянулась к блюдечку и Том вцепился в неё и мог бы вполне даже сломать. Ноешь, Гарри, скулишь.       — Не пей их больше!       И никогда не тяни руки к зверю, потому что иначе, Гарри, тебя сожрут и ты будешь плавиться в его желудке вечно, как в брюхе железного быка. Никогда не жалей их и не пытайся помочь, потому что ты слишком слабый и хороший, чтобы за себя постоять. Не смотри им в глаза. Не провоцируй.       Гарри дрожал перед ним, его бледное лицо блестело от пота, под глазами легли тени, и нет, Гарри, не смотри в глаза! Сердце стучало тяжёлыми ударами, кожа на груди лопалась и вылезавшая саранча облепливала лицо и всё тело младшего брата, топталась лапками, жужжала, пачкала. Нет. Нет!       Том перестал держать Гарри.       Том понял, что должен вытащить Гарри отсюда.

***