Парадокс: Побег

      Киришима визжит на все лады и пытается вырваться из крепкой хватки своего брата. Маленькое тело было слишком слабым, чтобы хоть что-то сделать против пусть и немного тощего, но всё же более крупного парня. Правое плечо ноет — тело слишком тяжелое для таких слабых рук, а запястье почти не ощущается уже. Пальцы на руке посинели.       — Какого черта, дурак-Оджиро, отпусти меня! — Эйджиро машет ногами в воздухе, пытаясь не то пнуть великана-братца, не то хоть какую-то твёрдую поверхность почувствовать под ногами.       — Ну уж нет, Эй. На этот раз отмазывать я тебя не буду. Мамочка в ярости, — почти дружелюбно отметил Оджиро, — она ведь тебе только добра желает. Как и я. Поэтому будь послушным ребёнком!.. — Маширао ещё что-то хотел сказать, но остановился, озираясь по сторонам, и высокая кованая дверь перед ними распахнулась, выпуская наружу, прямо на них, поток холодного воздуха.       Парень с бессмертным телом вошёл в комнату, сразу покрываясь мурашками, а мальчик, которого он за одну руку держал на весу, перестал брыкаться. Неудивительно — он впервые оказался здесь. Оджиро сделал ещё несколько шагов вглубь, а дальше за ними закрылась дверь.       В темноте начало проглядываться голубоватое свечение, которое отбрасывало мягкий холодный свет на стены и них самих. Пару минут спустя в комнате уже было светло, как днём, а Эйджиро наконец-то отпустили на пол, где он не смог удержаться на ногах и осел, начиная растирать ледяную бесчувственную кисть, как будто это был протез, а не его собственная рука. И только когда кровь мало-мальски начала поступать в пальцы, а Киришима — хоть как-то чувствовать их, он поспешил осмотреть место, в которое его притащил Оджиро.       — Вот и настал тот день, мой дорогой «А», когда ты станешь совсем взрослым. — Мелодичный женский голос эхом пронёсся по холодной комнате, поэтому источник его определить было достаточно тяжело.       — Мамочка, — прошептал Оджиро рядом с Киришимой и немедля встал на одно колено, преклоняя голову неизвестно чему или кому. В комнате Киришима никого больше не видел. Секундой позже Маширао резко положил свою широкую ладонь на затылок мальчику и надавил, заставляя того так же упасть и упереться лбом в пол. Только Киришима захотел возмутиться, как женский голос из ниоткуда снова заговорил.       — Не стоит, «О». Его преданность не должна быть вызвана насильственно. — Рука с затылка тут же пропала, и Киришима смог подняться. — «А», тебе уже тринадцать лет, пришло время тебе повзрослеть и пополнить ряды своих сильных и мужественных братьев и сестёр. «О», поторопись!       Маширао немедленно встал, схватил Киришиму за шиворот и поволок к тому, что излучало свет. Эйджиро никак не хотел туда идти. Он пытался вырваться, кричал на ополоумевшего брата, который даже, кажется, не слышал его. Что это за жестокость? Впервые Оджиро так агрессивен — Киришима думал, что тот даже злиться не умеет. А тут…        Нет, получить «силу», как у братца, он мечтал давно, но именно сейчас что-то внутри тянуло его назад. Эйджиро описал это животным страхом и предчувствием опасности, но, скорее всего, это было совершенно не тем. И голос Мамочки, который он слышал всего второй раз в жизни, не внушал никакого доверия, несмотря на то что поводов на недоверие совершенно не было.       Киришима затылком ощущал холод. Его привязали к какой-то ледяной железной поверхности, не позволяя двигать ни рукой, ни ногой. Последнее, что Киришима слышал — это неразборчивые слова женщины, надрывная ругань брата и собственный вопль. ***       Стук копыт и скрип повозки не сразу привели его в чувства. Он услышал собственное сбивчивое дыхание, а следом и своё имя. Эйджиро осмотрелся. Было темно, но голубоватый свет, почти как из прошлого, тонким лучом пробивался из-за занавесей повозки. Очевидно, была ночь.       — Ты, чёрт возьми, так громко спишь, что сдохнуть можно. — Бакуго ворчит и дёргает поводьями, заставляя лошадь притормозить. — Разорался тут средь ночи.       — Извини? — Киришима даже не понимал, что сейчас произошло. В голове каша и остатки сна-воспоминания. Парень утёр сальное лицо рукой и завалился снова на спину, на разбросанные тряпки, пахнущие немного потом и маслами. Импульс от падения болью отдался в носу, отчего Киришима зашипел.— Который час?       — Спроси чё попроще. Неужели я похож на того, у кого есть часы? — Катсуки забирается в повозку и сдёргивает с головы капюшон.       Голова болела нещадно, отдаваясь пульсацией в лоб, однако Киришима не осмеливался об этом говорить. Сидящий напротив него кучер, которого Бакуго связал ещё в тот раз, молча моргал и с осторожностью посматривал на двоих перед ним.       Ночь была тихая. Киришима повернулся на бок, прикрывшись какой-то плотной тряпкой, чтобы снова уснуть, потому как вряд ли ему в ближайшее время удастся так уютно поспать. Скорее всего, дальше его снова ждёт твёрдый пол или земля под открытым небом. Бакуго недалеко от него ворочался ещё какое-то время, что-то бубнил, но вскоре тоже затих. Видимо, всю ночь ехать он тоже не мог, да и лошадь наверняка устала. Эйджиро подумал о том, что неплохо было бы не просыпаться, чтобы не чувствовать больше голода и боли в отёкшем лице       В следующий раз Киришима открыл глаза, когда в повозку пробивался яркий солнечный свет, а совсем рядом жужжал ульем город. Бакуго дал ему несколько затрещин, прежде чем Эйджиро смог проснуться. Продрав слипшиеся ресницы, монстр посмотрел перед собой, отмечая, что кучер всё ещё спит, откинув голову назад, после чего переключил внимание на горланившего Катсуки. Чего именно тот хотел — понять было тяжело, но всё-таки до Киришимы дошло, что его волокут вон из повозки. На улице было чересчур светло и свежо, в сравнении с повозкой, где было темно и душно. Напоследок Бакуго еще раз проверил наличие каких-либо режущих предметов у кучера, замотал его в кокон, чтоб пошевелиться не смог, и оставил так. Катсуки вылез на свежий воздух следом за Киришимой, прихватив с собой свой мешок. Эйджиро покосился на вещь, осторожно повёл носом, но тут же поморщился. Дышать через нос было тяжело, да и вообще он себя чувствовал не самым лучшим образом.       Бакуго не особо обращал внимание на своего спутника, куда-то сходил, вернулся с парнишкой лет пятнадцати и велел ему накормить и напоить лошадь, а так же убрать за ней, после чего кинул ему монету. Дальше они пошли вместе вглубь города по одинаковым улицам. Мимо них шныряли дети и женщины в лохмотьях, что-то делали. Изредка мимо кто-то вёл корову или мелкую альпаку. В этом городе хотя бы с хозяйством не такие глобальные проблемы.       — Куда мы идём, Бакуго?       — Я для тебя хозяин, — как ни в чём не бывало поправил его Бакуго, даже уже не надеясь на то, что мудак хоть как-нибудь это запомнит, — и мы идём за жратвой. Того хилого половинчатого мне надолго не хватит.       — Эй! Я вообще-то тоже испытываю голод! — возмутился Эйджиро, но тут же стушевался под тяжёлым взглядом. Нос до сих пор болел и дышать приходилось ртом. Вообще его не прельщало задохнуться во время еды или что-то такое, но говорить об этом было немного страшно.       Катсуки ничего не ответил на это, резко сворачивая за угол, в тень. Кажется, что-то привлекло его внимание. Перешагнув чей-то серый труп и даже не обернувшись на него, Бакуго подошёл к двери с какой-то вывеской и без стука распахнул её. Из-за двери потянуло палёной уткой и спиртом. Бакуго притащил их в пивную? С чего бы? Киришима нахмурился, но прошёл следом.       Как только монстр перешагнул порог, его желудок тут же скрутило в три узла, а сам Киришима только и успел, что отвернуться, прежде чем его вырвало желчью прямо на деревянную лестницу, ведущую вон из здания. Бакуго даже не обернулся на него.       Перед ними развернулась целая картина из кошмара: пожилой человек с аккуратной седой бородкой копался в чьей-то пасти — ртом назвать это не поворачивался язык — руками, перепачканным почти по локоть тёмно-бардовой кровью. Боковым зрением Бакуго заметил в углу непонятный тёмный мешок рядом с которым жужжала стайка мух. Он даже знать не хотел, что там лежало. Воняло тут соответствующе.       — Это ты тут цирюльник? — Катсуки мельком обернулся на Киришиму, который явно порывался сбежать отсюда, бессильно ещё опираясь о каменный косяк, но что-то его останавливало. Видимо, инстинкт самосохранения.       — А что молодого господина привело ко мне? — старик оторвался от своего занимательного занятия и полностью повернулся к вошедшему. — Стрижка? Ловушки для вшей? Проблемы с зубами?       — Ты можешь вставить новые зубы? И не смей предлагать зубы из пасти подобной швали, — Катсуки кивнул на бессознательное тело с открытым ртом, сидящее в кресле. — Нужно из хорошего металла.       — Хоо, — довольно протянул старик, начиная протирать руки влажной замызганной тряпкой, — а господин разбирается в том, что хочет. Как насчёт латуни? Или бронза?       — Бронза, если это действительно она, — не думая ответил Бакуго и отступил на шаг назад, схватил за капюшон плаща Киришиму и поволок не сопротивляющегося парня прямо к старику.       Эйджиро усадили на второе обтянутое кожей кресло и приковали руки к подлокотникам. Ноги тоже. Киришиму прошиб холодный пот, и он попытался вырваться, с паникой посматривая на Бакуго, который спокойно стоял рядом, пока старик рыскал по маленьким деревянным шкатулкам, в которых на плотной чистой ткани лежали самые разные зубы, очевидно сделанные искусным кузнецом. Старик неаккуратно залез пальцами Киришиме в рот, ощупывая зубы, осмотрел дёсна и подобрал два металлических протеза. Бакуго сказал, чтоб их также подточил под форму зубов Киришимы. Бакуго с недоверием посматривал на металл, но на подделку было не похоже, хотя в этом, что уж греха таить, Бакуго совершенно не разбирался.       Старик не спешил начинать стоматологические процедуры, копаясь в каких-то склянках и что-то бурча под нос.       — Какое обезболивающее? Подороже или подешевле?       — Конкретнее, — прорычал Бакуго, явно недовольный, что он до сих пор стоит тут и тратит своё драгоценное время.       — По голове огреем, чтоб сознание потерял? Эфир? Спирт? Морфий? Кокаин? Можно без них, но будет больнее. Рискует получить шок и потерять много крови, — покачал головой цирюльник, разгребая свой стол от ножниц и бритв, вытаскивая из всего этого срача сверло, щипцы, металлические ленты и какие-то гвоздики.       Бакуго только фыркнул, давая понять, что не зубных дел мастер и ничего не понимает из того, что ему тут наговорили. Старик, видимо, и так это понял, выбирая одну из нескольких склянок.       Киришима не хотел тут быть и уже готов был согласиться остаться без двух несчастных зубов и со сломанным носом, лишь бы не быть рядом с этим лекарем-парикмахером или кто он там ещё, как Катсуки снова заговорил.       — У меня есть кое-что получше твоего дерьма, — Бакуго с полминуты рылся в своём мешке, после чего достал клубок из тряпок, а оттуда — бутыль с Саббатом.       Даже со сломанным носом Киришима почуял лёгкий шлейф солёного аромата очень близко, а как только открытое горлышко подставили к его носу, Киришима затянулся непроизвольно сильнее обычного и потерял сознание.       Снова Эйджиро будят грубыми шлепками по щекам, отчего пробуждение становится очень неприятным, да ещё и голод от желудка расползается по телу и всасывается, кажется, даже в костный мозг. Глаза открывать вообще не хотелось, но кто-то был очень настойчив, чтобы его разбудить. Пришлось-таки продрать веки и попытаться сообразить, где он вообще находится.       После нескольких секунд осознания себя Эйджиро вспоминает, где он находится. Он всё ещё сидел в цирюльне, в кресле, только конечности его уже ничего не сковывало. Он даже не сразу понял, что у него нещадно болят дёсна и ломит переносицу, однако дышать стало гораздо легче.       — Выглядишь пиздец хреново, — заключил Бакуго, прекращая избивать чужие припухшие щёки.       — Чувствую себя так же, — едва простонал Киришима, но подниматься с насиженного кресла не спешил, только немного перевесился вниз, чтоб сплюнуть на пол вязкую красную слюну. — Убей меня, чтоб я не мучился.       — А хуй тебе. Раньше надо было думать, — Бакуго поднимает с пола свой мешок, закидывает на спину и уже готовится уходить. — Можешь считать, что эти зубы и вправленный нос значат, что я поверил в твои слова о преданности мне, даже если я заставил тебя их сказать. Посмеешь нарушить слово — лишишься далеко не двух зубов.       Бакуго серьёзен, но Киришима всё равно не понимает его мотивов: то зубы ему выбивает и ломает нос, то вправляет… Что у него вообще на уме? Нет, Киришима знал, что Бакуго родом не из Мисфитса, а соответственно воспитан не в тех условиях, но какая-то логика в его действиях быть должна!       Киришима молча пялится в спину Бакуго и осторожно проводит по искусственным зубам языком. Во рту уже чувствуется странная и непривычная наполненность, да и дышать носом стало легче и безболезненнее. Кровь в венах начала закипать от переполняющей Киришиму благодарности. И плевать, что весь этот ужас с его лицом сам Бакуго и сотворил. Эйджиро сел, игнорируя тошноту не то от боли, не то от голода, и потрогал пальцами горячие скулы. Отёк еще не спал, но всё-таки так легко он себя ещё, кажется, не чувствовал.       — Хэй, ты ведь помнишь, что я тогда выпил твоей крови? — монстр попытался осторожно слезть с кресла на каменный пол. Он выждал какое-то время, после чего продолжил говорить, посчитав молчание собеседника положительным ответом. — Так вот. На моей родине это считалось чем-то вроде ритуала «привязки». Если не вдаваться в подробности, то теперь я не смогу от тебя уйти. — Киришима растягивал слова, чуть не пуская слёзы от боли в дёснах, однако он же должен был как-то прояснить ситуацию и то, что ни за что он теперь не попытается уйти от такого опасного человека, как бы парадоксально это не выглядело. Может, это было крайней степенью трусости и немужественности, но Эйджиро попросту испугался. Этого говорить он, разумеется, не станет. — Что ты будешь делать сейчас? Куда мы направимся?       — Мы остаёмся в Лимбе на несколько дней. Я устал и хочу отдохнуть, — вкрадчиво ответил Бакуго, выходя из лавки цирюльника и передёргивая плечами на свежем воздухе. Всё-таки вонь гнилого мяса и спирта достаточно сильно действовали на нервы.       — А, Бакуго, а где старик? Что-то я его не видел в комнате, — бесстрастно спросил Киришима, даже не рассчитывая, что на его вопрос вообще ответят.       — Я грохнул его, — не переставая шагать, ответил Бакуго. — И вообще, это не твоё дело. Зубы есть? Есть. Нос вправили? Вправили. Вот и помалкивай.       Эйджиро и вправду замолчал, только напоследок обернулся на запертую дверь, над которой одиноко покачивалась деревянная табличка с какими-то закорючками. Это, очевидно, были буквы. Но Эйджиро не умел читать и писать и не особо был обременён этим неумением. Он даже не знал, умел ли это делать Оджиро, Мамочка, «Q» и «M-i», умеет ли это Бакуго и так ли это вообще важно. Сейчас его волновала только неожиданная лояльность Бакуго к нему.