Парадокс: Побег

      В тёмной комнате прохладно, пахнет жжёным сахаром и дымом. В истерзанную стену влетает последний деревянный стул, после чего предмет мебели разлетается по частям в разные углы. Громкий треск и звук падения заглушает собственное тяжёлое дыхание и пульс в ушах.       Мамочка выпрямляется и убирает за уши выпавшие прядки чуть жирных волос, моментально поворачиваясь к человеку, что всё это время стоял неподвижно и тихо, молчаливо сотрясаясь от холодных мурашек по телу.       — Я еще раз тебя спрашиваю: какого чёрта Оджиро еще не здесь вместе со сбежавшим ублюдком? Выводок без присмотра! Эти рослые кони нихрена не могут! Только и делают, что курево своё об выводок тушат.       — Мам, Оуджиро еще не отчитывался… — Молодой парень стоит прямо, будто у того к спине приклеена палка, и почти не реагирует на давление, которое на него безо всяких усилий оказывала разъярённая женщина. И пусть она была ниже и меньше в объёмах — это вовсе не мешало Мамочке давить на него. Впрочем, безуспешно.       — Немедленно пошли за ним кого-нибудь поумнее из «взрослых». И чтоб без шума. — Мамочка успокоилась окончательно, зализала волосы назад и вдохнула запах жжёного сахара. Сладости ее всегда успокаивали. Пожалуй, единственными детьми, которых она никогда «не наказывала», были кондитеры. — И еще отправь кого-нибудь тут прибраться. Ненавижу мусор, — сквозь зубы процедила женщина, явно намекая не только на тот беспорядок, что она тут устроила.       — Как скажете, — парень чуть наклонился вперед, круто развернулся на пятках и поспешил выйти из холодной светлой комнаты, громко выстукивая шаги, как солдат, и размахивая будто деревянными руками. На улице — душно и влажно, от чего вышедший из холода парень едва не задыхается первые секунды, тяжело наваливается на железные большие двери и обливается потом. Пару секунд в голове мельтешит мысль о том, чтобы вернуться в холод, пока он не потерял сознание от такой резкой смены температуры, но мысль тут же улетучивается, вытолкнутая другой, более страшной. Непослушание карается… Он даже знать не хотел, чем. Ну и беспокоить заново Мамочку не хотелось. Что он, не самостоятельный что ли?       Парень отталкивается от двери, делает пару неуверенных шагов и на ходу стягивает с себя рубаху, чтобы тёплый ветер хоть как-то его остудил. Нужно поспешить к жилой секции, где в такое время должна ошиваться большая часть рослых детей, которым можно доверить такое важное дело.       Пробегая мимо яслей, парень притормозил, заслышав визги ребятни. Визжали те, впрочем, постоянно, но в этот раз с ними напару визжал и знакомый грубый голосок. Парень повязал рубаху на пояс, подошёл к высокому ограждению в виде плотно сбитого деревянного забора, подпрыгнул, едва зацепляясь за верхушку прочных досок, и подтянулся. Лазить через заборы, как какой-то вор, было не в его правилах, да и вообще не прилично, но идти до ворот было бы бесполезной тратой времени. В ясли его не пустят. Он заглянул на территорию яслей, откуда сам вылез лет семь назад, и осмотрел площадку, по которой носились беззаботные дети, сшибая друг друга с ног. На качелях сидела взрослая девка с ярко-розовой кожей и визжала громче всех, прижимая руки к бокам. Очевидно, это был ее ненормальный смех.       — Ашидо, мать твою! Ты опять тут сидишь! Сегодня даже не твоя очередь. А ну вылезай! — Парень качнулся и забросил на забор сначала одну ногу, а следом и вторую, усаживаясь на доски поудобнее.       — Не гунди, щелкунчик, — почти ласково отозвалась девушка и поднялась с качели, которую тут же занял мелкий мальчишка. — Старика уже вторую неделю нет, если не больше, а я хочу детство вспомнить.       — Ты и без того всего два года назад отсюда вылетела. И провела тут большую часть жизни безвылазно. Не надоело? — флегматично откликнулся парень и цыкнул языком по старой привычке, за что и был прозван щелкунчиком. Он привычным резким движением прилизал тёмные сальные волосы, которые раздул ветер, и строго посмотрел на сестру. Ашидо покачала головой. Всё равно ей категорически не разрешалось покидать территорию дома из-за того, что полученная не так давно сила особенно повлияла на ее внешность. Она выглядела как какая-то иноземка с этой яркой кожей, такими же волосами и чернильно-чёрными глазами. Страшились ее даже некоторые братья и сёстры, чего уж говорить об обычных жителях. Испуганные люди могут напасть на них. Это не значит, что они всей семьей не смогут отбиться, но терпеть постоянные нападки и не иметь возможности вырасти в полезных людей, как однажды сказала Мамочка, было бы ужасно. — Да плевать. Пошли. Мама дала задание.       Улыбка с лица Ашидо тут же пропала, а брови нахмурились. Уж если Мама лично дала задание — игнорировать никак нельзя. Веселье подождёт. Девушка отошла от толпы ребятишек, которые даже не заметили этого, поглощённые какой-то глупой активной игрой, и ловко взобралась на дерево, что росло рядом с забором, а там с ветки спрыгнула уже на жухлую траву с другой стороны забора. Парень спрыгнул вниз следом, тут же начиная отчитывать младшую сестру за то, что она не только без разрешения залезла в ясли, но еще и по деревьям лазит. Ашидо только закатила глаза от нудежа братца и еще сильнее помрачнела от вида тёмных домишек, в которых жили её ровесники и она сама, пожухлой травы под ногами, серых, выложенных булыжником и истоптанных со временем тропинок и неожиданно серого неба. С клочка земли яслей ей почему-то казалось, что небо было прекрасно-чистым.       — Что за проблемы у нас такие, что Мамочка лично тебя позвала? — Голос Ашидо с визгливо-счастливого сменился на усталый, чуть более хриплый и прокуренный. — Старик коньки откинул или что?       — С Оуджиро всё нормально, — отчеканил щелкунчик, давно привыкший к тому, что их общего «воспитателя» выросшие дети за глаза зовут стариком. Будто в подтверждение он махнул пару раз вверх-вниз рукой с плотно прижатыми друг к другу пальцами, словно те были выточены из воска, на манер рубящего удара. Никто не знает, сколько на самом деле лет Оджиро, а он и не стареет, собака. — Пока что, — добавил парень, отвернулся к дороге и тут же продолжил: — Мама велит послать за ним «кого поумнее».       — А я тут при чём? Мне даже за территорию дома выходить запрещено, — Ашидо пожимает плечами и переводит взгляд влево, где в стороне тусовались трое парней чуть старше неё. Двое из них жили с ней в одном доме. Она долго смотрела на них, пока самый высокий из них не обратил на девушку внимание. Ашидо кивком позвала парней за ними и отвернулась, точно зная, что те пойдут. Просто так их не собирали.       — О тебе и речи быть не может. Но на сборе должны присутствовать все, - не терпящим возражений голосом заметил парень, даже не взглянув на ворчащую сестру.       — Иида, ты говнюк, — с холодным смешком ответила девушка и обняла себя за бока. Она не хотела идти на сбор, но надо. Решение должно быть принято совместно.       — Моё имя Тиджиро, — холодно поправил ее парень и только фыркнул на ответное «подлиза».       Перевалило за полдень, когда наконец-таки все были собраны, кроме тех, кто был на вылазке по «приказу» Мамочки. В тёмном зале одного из домов, где собралась приличная толпа ребят от четырнадцати до двадцати лет, стоял гул. Как и всегда, каждый лаял друг на друга, кто-то даже успел достать что поострее из-за пояса, но применять не спешил. Убийства на территории дома были строго запрещены. Все знали это еще с яслей. Калечить, однако, никто не запрещал, но и от этого пока воздерживались. Ашидо поёжилась и тоскливо осмотрела толпу парней и девчонок. Дети в яслях беззаботные, не помнят зла. Там тепло, уютно и всегда вкусно пахнет стряпнёй и мылом. А тут… ребята грызлись и «мерялись письками», чтоб занять «место повыше». Ходить по головам — в их духе.       Девушка удобнее примостилась рядом со стоящим на помосте Иидой, который до жути не любил своё имя, и вздохнула с усталостью, ожидая, когда же она сможет вернуться туда, где детство.       Так как собирались они все вместе, только если надо было решить насчёт вылазок за территорию, то Ашидо не видела смысла в торчании в толпе со всеми, а потому она тусовалась обычно рядом с Иидой, который тут всё решал и улаживал. Право лидерства у него было негласным, но отнимать его никто не спешил.       — Итак, сосунки, — достаточно громко начал Иида, обращая на себя внимание грызущихся подростков и более взрослых ребят, — у меня для вас две новости: плохая и плохая. — Ашидо сперва подумала, что он оговорился, но нет. Он не спешил поправиться. Кто-то даже начал тихое обсуждение, мол, по другому поводу они и не собираются. — Один из вас уже сегодня отправится за Оуджиро и Эйджиро, дабы вернуть их назад как можно быстрее, — парни уже начали пихать друг друга, мол, ты и пойдешь. Ясное дело, что никто не хотел выползать и рисковать шкурой, однако в противовес этому — утвердиться и выслужиться перед Мамочкой. Это было бы очень даже хорошо. — И вторая новость. Один из вас отправится прибирать в покоях Мамочки.       Ашидо прямо видела, как побледнели лица ребят. Перспектива сдохнуть через день после вылазки уже не казалась такой страшной. Наоборот.       Иида едва ли закончил говорить, как шум поднялся с новой силой, а те, кто постарше, и вовсе начали басить и визжать, чтоб отправлялись «мелкие», а их наконец в покое оставили. Атмосфера накалялась до невозможности, воздух гудел от голосов и звуков начинающейся где-то в углу драки. Ашидо закрыла уши руками и сильно сдавила голову, чтобы унять этот гул в черепной коробке, который, кажется, скоро нахрен ее разорвёт изнутри.       — Тишина! — Тиджиро прикрикнул на бушующих детей и для эффектности с силой топнул по деревянному полу. — Значит так…       — Можно к Мамочке пойду я? — Ииду перебил достаточно чёткий, но мягкий голос парнишки с миловидным лицом. Он был единственным, у кого тут всегда были чистые волосы даже при том, что были светлые. Он вышел вперед, а малышня, едва вылетевшая из яслей, расступилась перед ним.       — Кью… — Тиджиро прищурил глаза, вглядываясь в «сладенькое» личико своего брата. Не то чтобы Иида ему хорошо доверял, но теперь он вряд ли быстро найдет кандидатуру на роль уборщика.       — Кью — как «Королева», шлюшки! — Милый мальчик тряхнул чистой чёлкой и, едва различив в тишине чей-то смешок, тут же шагнул в ту сторону не глядя и безошибочно определил одну из своих сестёр, ту, что смеялась. Остро заточенное лезвие, зажатое двумя пальцами, уже оказалось у дрожащей под девичьей кожей жилки на шее. Намёк заткнуть свою пасть был очевиден. ***       В покоях Мамочки воистину холодно — Кью потёр тонким пальцем замерзший кончик носа. Самой женщины в пределах видимости не наблюдалось. Блондин пожал плечами и прижал руки к животу — от волнения и холода его кишки буквально в узел свернуло. Он не собирался тут задерживаться, так как попасть Маме под горячую руку — перспектива такая себе.       По полу комнаты были разбросаны осколки посуды, которая стоила достаточно много, как мог знать Кью: он выбирался в город поживиться совсем недавно. Под ногами также валялись отломленные ножки стульев, кое-где спинки и сиденья. Парень даже думать не хотел о том, чем была так расстроена Мамочка. Нужно было сделать уборку хотя бы для вида и найти то, за чем он вообще сюда пришёл.       Кьюджиро еще раз оглядел светлую комнату, почти пустую, в которой стояла только большая и мягкая на вид кровать Мамочки, большой письменный стол, на котором кроме маленькой чернильницы, пера, промокашки и большой лампы со свечкой внутри ничего не было. Над столом светлело окно с занавесями, которое выходило аккурат на двор, а оттуда были прекрасно видны ворота, ведущие в ясли, а с другой стороны — часть двора детей-переростков. Удобное место для наблюдения за детьми, ничего не скажешь. В углу стоял шкаф с книгами. Кью читать, конечно, умел, чем немного гордился, потому что не многие среди его братьев и сестёр обладали такой способностью, но к книгам особого интереса он не проявил. Интересовало его немного другое.       В ящиках под книжными полками так же не было ничего примечательного. Пара фотокарточек — которые, к слову, Кью видел впервые в жизни — с неизвестными ему людьми… Вот и всё богатство. Не густо.       Кьюджиро постоянно прислушивался к шумам вне комнаты и выглядывал в окно, чтобы ни одна душа не усекла, что он что-то искал в покоях Мамочки. Живот от волнения разболелся сильнее, но пришлось терпеть.       Парень едва не запаниковал, когда подумал, что сильно ошибся и тут он ничего не найдет. Несмотря на лютый холод на лбу выступила испарина.       За тяжёлой плотной дверью послышались глухие голоса, и Кью поспешил отойти от шкафа как можно дальше и наконец-то хотя бы сделать вид, что он делает уборку, начав спешно собирать осколки по полу. Когда дверь открылась, а в холодную комнату вошли две одинаково одетые в белое девочки, Кью с облегчением вздохнул, расслабляясь так, что от радости едва не обмочился.       Поварята даже не обратили на парня внимания, закатывая в комнату тележку с горячими сладостями для мамочки, а потом так же быстро и неожиданно испарились, захлопнув за собой дверь, чтоб тепло улицы не попадало в комнату. Кью, кажется, разучился дышать и теперь только с усилием втягивал в себя воздух. Сердце в глотке клокотало от пережитого волнения, но он всё равно предпочёл вернуться к уборке, продолжая дрожащими пальцами собирать по полу осколки. Ради одного из них пришлось под стол забраться, откуда он достал не только застрявший в щёлке осколок посудины, но и лежащий рядом скомканный листок бумаги. Кью и не обратил бы на него внимания, если б не делал уборку, потому пришлось и его доставать. Бросать к осколкам бумажку было далеко, потому пришлось сунуть ее в карман. Потом выбросит.       Под массивным шкафом оказалась точно такая же бумажка, только покрытая пылью и паутиной. Пихать такое в карман было противно, но выбора особого не было. Не на полу же оставлять. Не дай Господь еще и Мамочка мусор увидит…       Достаточно скоро осколки и куски стульев были собраны в большой мешок, выданный ему Иидой, и вынесены прочь из холодной комнаты. Возвращаться Кью больше не хотел, да и не за чем было.       Уже вечером, когда Кью отдыхал на своей койке, он вспомнил про невыброшенные бумажки и полез за ними в карман. Всего он нашёл две. Обе оказались клочками, оторванными, очевидно, от основного листа. На одном было написано «Образец», «неудач» и «утилиз» одно под другим, а на втором только непонятные цифры по две через чёрточку. И если в первом Кью понимал хотя бы примерное значение второго слова, даже без оборванного окончания, то остальные два — оставались набором букв. Про второй листочек оставалось только догадываться.       Кью еще несколько секунд смотрел на два мятых клочка в его руках, не в силах понять, что это такое и что оно делало в покоях Мамочки, да еще и в таком виде. Мысли об этом были посланы нахер, а бумажки засунуты обратно в карманы до того момента, когда он удосужится их наконец выбросить. В этот же момент в комнату влетел один из его многочисленных братьев и позвал «показать кое-что интересное». Кью вздохнул, загадочно улыбнулся, как умел только он, пробурчал что-то о секретах, но с койки все-таки поднялся и пошел за братом.       — Аояма, мать твою за ногу, не тормози! Всё веселье пропустишь! — Мальчишка чуть младше него бежит вперёд, на ходу оборачиваясь и спотыкаясь, а Кью только ржёт над ним и, не меняя ленивого темпа, следует за братом.       — Сколько раз говорить, что я — Кью, то есть Королева, мальчик. Будь осторожнее со словами! — «Королева» щурится и смотрит на отдаляющийся затылок мальчонки, будто бы тот и не слышал предупреждения. Всё он слышал, — или однажды я затолкаю их тебе глубоко в глотку, малыш, — тише, уже самому себе, говорит Аояма и прибавляет шагу. Посмотреть на забавы, на которые только способны умы его сестёр и братьев, всё же очень хотелось.