Парадокс: Побег

      Треск дерева, пожираемого огнём, раздаётся на всю округу. Солома давно сгорела, от нее остался только запах дыма, от которого слезились глаза. Небо тоже горело. Закатом, не огнём. Вокруг кострища и столба стоял народ, нищий, ободранный и злой. Неурожай в Ровере и высокие налоги совсем подкосили людей. Много кто умер от голода в тот год… Обнищавшие рабочие молились Богу за дожди, которых почти не было, вследствие чего урожай выгорал напрочь. Бог их не слышал.       Вой семилетнего мальчика он не слышал тоже.       Ведьма на костре горела долго. Воняло горелым мясом, палёными волосами и отчаянием.       Церковь искала виновных среди простого народа. Впрочем, народ не был против. Кого-то же винить надо было.       «Ведьм» жгли нещадно, колдунов и некромантов — тоже. Суду это было лишь на руку. В случае добровольного признания суд отбирал имущество у приговорённых. Знатные хрычи наживались на народе как могли, разве что последнюю рубаху не снимали.       Когда за Митсуки Бакуго пришли с обвинением в колдовстве и порчи урожая, она созналась, почти не сопротивляясь, при условии, что сына её не тронут. Она знала, что доказать свою невиновность ей не удастся, пытаться — всё равно что биться головой о каменную стену.       Костёр догорал. Почерневшие кости одна за одной падали в тлеющие древесные угли. Катсуки, будучи запертым в келье какого-то местного монаха, просидел в углу комнаты и прорыдал в колени всю ночь, слушая треск костра с улицы, рёв толпы и первое время — болезненные крики его матери. Под утро слёз уже не осталось, страшно болела голова и опухли глаза и щёки от влаги. Тело затекло, но менять положение Катсуки сейчас казалось кощунством, будто мать, и без того уже заживо сгоревшую, посылает нахрен таким действием.       Утром в келью зашёл, видимо, её жилец. Такой же потрёпанный на вид, как и Бакуго, будто скитался неделю по лесу без еды, воды и сна. Волосы из-под клобука были чуть волнистыми, густыми и смольно-черными. Неаккуратная щетина на его лице выглядела неуместно и даже неряшливо, но кто Бакуго такой, чтобы говорить своё мнение монаху… Катсуки, пока монах не заметил его, положил руки на колени и спрятал там лицо, вроде Бакуго даже не обратил внимания на вошедшего. Но монах и не спешил его искать или тоже как-то обращать на него своё внимание. Бакуго слышал только неторопливые и чуть шаркающие шаги, шорох рясы, как монах что-то куда-то налил, выпил, поставил со стуком на стол… И всё стихло. Мальчик несмело поднял белобрысую пыльную голову и посмотрел вперёд. Монах сидел на деревянном ладном табурете, поставив локоть на стол и оперев на руку голову, и смотрел в упор на Катсуки, который выглядел совсем маленьким в такой позе, да ещё и спрятавшись в углу между стеной и камином.       Катсуки, вопреки своему желанию снова спрятать лицо, тоже стал смотреть на монаха.       — Как тебя зовут? — Голос мужчины был сильно уставшим, сонным, хриплым и басистым. Спросил он мальчика одними губами, ничуть не изменившись в лице и даже не моргнув. Как кукла.       — Вы заживо сожгли мою мать. Забрали мой дом… Вам не страшно быть убийцами? — Бакуго со стороны выглядел таким же неживым и кукольным, как и монах напротив него. Впрочем, примерно так же он себя и ощущал: набитый опилками и неладно заштопанный неумелой рукой и ржавой иголкой.       Неряшливый монах помолчал досточно долго, прежде чем ответить. Казалось, что он даже не понял вопроса или понял, но тот загнал его в тупик. Катсуки было плевать.       — Мы не убиваем, а вершим правосудие…       — Откуда вам знать, что вы правы? — Бакуго бесцеремонно перебивает мужчину и хмурится, чувствуя, как к горлу снова подбирается ком. Монах зеркалит действие Бакуго и тоже хмурится.       — Потому что мы — глас Бога. Мы не можем быть неправы, ведь за нас говорит сам Господь. Он наш судья.       — Плохой он судья. Я ничего плохого не сделал, как и моя мать. — Катсуки всхлипывает, но держится до последнего, чтобы не разрыдаться прямо при хозяине кельи.       — Я знаю, что плохой. Бог вообще несправедлив. Мы лишь следуем его воле. — Мужчина наконец отворачивает голову в сторону, куда-то к окну, но сам положения не меняет и закрывает глаза. — Мне правда жаль твою матушку. По-человечески жаль.       Катсуки снова плачет, размазывает крупные капли по рукам, сопли тоже. В горле неудобно сидит бессильная обида и желание зареветь во весь голос, но мальчик только рвано дышит и громко всхлипывает. Монах его не трогает, даёт вволю наплакаться и за него тоже, укрывает своей рясой и немного грубо гладит горячей ладонью по голове. Бакуго кутается в чёрную рясу, которая пахнет ладаном, дымом и вином, немного жалеет, что его не сожгли вместе с матерью на том же костре, а потом засыпает, привалившись плечом к кирпичу камина.       Через пару часов, когда Бакуго просыпается, монах кормит его перловой кашей с маслом, даёт запить тыквенным соком. Мальчик ест лениво и устало, хотя сам был голоден до чёртиков. Монах снова пытается разговорить мальчика, но особого успеха не достигает, потому что Бакуго и без того неохоч до разговоров, а уж сейчас — подавно. Зато Катсуки узнаёт имя монаха — Шота. Впрочем, ничего это Бакуго не дало, но он решил запомнить.       Шота даёт мальчонке умыться, а потом куда-то ведёт. Бакуго смотрит по сторонам, пару раз запинается. Видит изредка детей-сирот, которые тут, очевидно, живут и работают, пару тощих собак, колодец из камня, саму деревянную церквушку без изысков… Но Катсуки всё ещё трясет при мысли о том, что вот люди, которые находятся за этой деревянной стеной, прикрываясь Богом, жгут людей ни за что.       Бакуго затошнило. ***       Утро не обещало быть добрым. Оно вообще таковым не было последние… очень давно. Катсуки, невыспавшийся ничерта, медленно работает челюстями, жуя мягкое куриное мясо, изредка поднимает к лицу деревянную кружку с молоком, которое предпочёл элю или пиву. Голова и без того раскалывалась. Напротив сидели два его содержанца. Ну как… Один с половиной. Двумордого Бакуго даже за полноценного содержанца не считал: внимания не привлекал, ел мало. Да и вообще многого было ему не нужно в отличие от неожиданно прожорливого Киришимы. Но, как бы там ни было, Бакуго не кормил слишком сильно и сам не ел много. Что-то вроде привычки.       Сидели все трое в той самой харчевне, где были вчера, только уже в более укромном месте, а на Шото был еще и накинут бакуговский плащ. На всякий случай. И со стороны они больше походили на типичного заказчика и пару киллеров из гильдии наёмников. В общем, ничего примечательного.       Когда Бакуго лениво и неохотно шёл за кобылой, что отвёл вчера вечером в стойло, то подумал, что нахер ему всё это, наверное, и не нужно. Может, осесть где-нибудь? В тихом городишке или даже деревне, открыть свой трактир или что-то в этом роде, продавать пиво, бренди, вино и эль, нарастить себе живот, бороду и усы, наливать посетителям кружку горячительного и с интересом слушать последние новости Мисфитса и что вообще творится в стране. Да. Такую бы жизнь себе, наверное, и хотел Бакуго. Даже остановился на полпути.       Но нет. Катсуки мысленно врезал себе, вспомнил о своей участи, Драконьем яйце и прибавил шаг.       В стойле привычно воняло лошадьми, навозом, овсом и немного сыростью. Животины стояли смирно, редко переминались с ноги на ногу и хвостом отгоняли от себя назойливых мух, которых тут было в изобилии. Конюх, мальчонка лет тринадцати, тут же поспешил вывести лошадь пришедшего за ней хозяина. Бакуго погонял во рту слюну, что-то обдумывая, а потом, сглотнув, спросил мальчика.       — Слушай, поговаривают, что тут принц Тодороки пропал… Правда что ли? — Уж чему Бакуго научился за всё время его «охотничьего дела» и странствий, так это тому, что с потенциальными источниками информации лучше быть попроще. Как свой. Редко приходится давить интонацией. Чаще всего это не пригождается.       — Ага, — несмело кивнул мальчик и, остановившись перед Бакуго и держа за поводья лошадь, поправил свою шапку, которая явно была ему велика и лезла в глаза. — Об этом уже давно говорят.       — А как он хоть выглядит? Я много путешествую. Может, видел его где. — Не то чтобы Бакуго было это очень интересно, но вдруг правда видел? За него можно было бы выручить выкуп хороший.       — Ну… — мальчишка замялся и перенёс вес с одной ноги на другую. — Обычно. Как выглядят принцы. Красивый, высокий, молодой, одет хорошо… Завидный жених. — Мальчик замолчал, явно вспоминая что-то, что могло бы помочь отличить принца Тодороки от всех остальных, но явно тщетно. Бакуго уже решил, что просто теряет время, как мальчик вскинул голову и завопил. — Вспомнил! У него шрам на лице есть, прям во весь глаз, говорят. Сам я его не видел никогда — не положено принцу по таким местам шастать, но матушка говорила, что у принца шрам есть на лице, большу-ущий такой, — мальчик образно показал руками в воздухе, — и волосы разноцветные. Одна сторона красная, а одна белая. Но мне кажется, что это глупости. Так не бывает, — мальчик в воздухе кому-то невидимому погрозил пальцем, но Катсуки его уже не слушал.       Он торопливо бросил мальчику «спасибо» и лишний серебряный грош и поторопился вернуться к повозке, ведя за собой сытую и отдохнувшую лошадь. Он боялся, что его «шанс» от него убежит. Прям из-под носа. Идея забрать Драконье яйцо больше не казалась такой безумной и невыполнимой. Катсуки почти был счастлив. ***       Катсуки стоял в огромной зале, где, кроме трона, ничего не было. Из мебели. Были, конечно, ещё шторы, большие, тяжёлые и фиолетовые, расшитые золотом, а так же ковёр, но Бакуго за мебель это не считал. Эхо тут было дай Бог.       Энджи Тодороки, подперев голову рукой, которая опиралась на подлокотник трона, сурово, но при этом скучающе смотрел на незваных гостей, которые в этой богатой и чистой зале выглядели оборванцами, которых только что вытащили из выгребной ямы. Не к месту, в общем. Вторженцам было на это глубоко насрать.       — Повтори-ка ещё раз. Я, кажется, неправильно тебя понял.— Голос Энджи был громким, тяжёлым, как чугун, и важным. Лень, презрение и благородство одновременно смешались в этом голосе. Катсуки не особо обратил внимание на тон. С королями иначе — никак.       — Говорю, Ваше Велика, у меня отпрыск Ваш. Шото звать, — Катсуки еще раз махнул рукой на стоящего рядом исхудавшего и совсем не похожего нисколько на принца Шото, который с несвойственной ему злобой исподлобья взирал на отца. — Вы, помнится, награду обещали тому, кто приведёт принца. Вот, я привёл. — Катсуки выглядел совершенно уверенно и смело, будто каждый день по пять раз возвращал пропавших принцев домой за вознаграждение.       — И чего ж ты хочешь? — Энджи грозно свёл брови на переносице, махнул в сторону рукой и из-за трона выскочил тощий старичок, который, путаясь в полах своей мантии в три прыжка подскочил к незванцам, грубо схватил Шото пальцами за подбородок, осматривая. Мало ли. Как только старик кивнул королю и ускакал к своему правителю обратно, то Бакуго ещё более самодовольно заговорил.       — Мне не нужны деньги, — на этом моменте Энджи даже заинтересованно приподнял одну бровь. Он осмотрел мельком свою залу, в которой по периметру стоял с десяток-другой гвардейцев, и снова сфокусировался на грязном говорившем человеке. — Мне нужно «Яйцо». Я знаю, что оно у Вас в сокровищнице, Ваше Велика. И хотел бы в награду получить это сокровище.— Бакуго даже немного поклонился и опустил взгляд, чего бы ни при каких иных условиях не сделал. Тут нужно быть крайне осторожным.       Энджи Тодороки ничего не ответил, только сел ровно, выпрямляя спину и оттого становясь еще больше в размерах, подождал, скажет ли что-то оборванец ещё, но, не дождавшись, громогласно рассмеялся. Стены залы сотрясались от громкого басистого голоса и эха. Бакуго казалось, что от такого смеха даже доспехи гвардейцев тряслись и звенели.       — А кишка у тебя не тонка, чтобы прямо просить меня. А не приходило ли тебе на ум, что я могу просто приказать, чтобы тебе немедленно отрубили голову? — Тодороки щёлкнул пальцами и в туже минуту троих окружила стража, наставляя на них копья. Энджи только сильнее вздёрнул бровь, желая увидеть реакцию говорящего.       — Но я слышал, — начал Бакуго совершенно не дрогнувшим голосом, — что Ваше Велика весьма честны и милосердны. И я всё ещё уверен в этом.       — Нельзя верить всему, что слышишь, мальчишка. Вот тебе урок на будущее. Схватить, — Энджи хладнокровно махнул рукой и острия копий тут же вплотную прижали друг к другу Киришиму и Бакуго. Шото благополучно вывели из кольца и спрятали за спинами гвардейцев.       Бакуго даже не переменился в лице. Он ожидал такой расклад. При чём не просто ожидал, а ждал его. Конечно, он не дебил, который только вчера родился. У него есть и запасной план. Он упрямо и уже без поддельного дружелюбия и подхалимства смотрел вверх, прямо в глаза суровому королю. Тому такая дерзость, очевидно, была не по душе и он уже было открыл рот, чтобы отдать приказ, как Катсуки заговорил сам, нагло перебив короля.       — Что ж, это было опрометчиво с Вашей стороны. Я ведь правда хотел по-хорошему… — Лицо Бакуго выражало чистейшее презрение по отношению к безрассудному королю. Ему бы стоило прислушаться к просьбе Бакуго, пока это была вежливая просьба. — Киришима! — Бакуго негромко, но твёрдо сказал одно лишь имя и задержал дыхание, но этого вполне себе хватило — секрет был так прост, стоило лишь разобраться в системе работы силы. В стороне от гвардейцев Шото тоже перестал дышать, потому что знал, какая чертовщина сейчас начнётся. Этого он, впрочем, и сам ожидал — слишком хорошо знал своего отца.       — Понял, — Киришима оскалился в тьму всё еще накинутого на голову капюшона и дал волю своей силе, которая за секунду затопила собой всю залу.