Парадокс: Побег

      Киришима лезет обниматься в оружейной лавке, пока хозяин что-то ищет по запросу Бакуго. Бакуго невыносимо жарко в этом расшитом красном плаще, но снимать его не снимает, поэтому просто в лицо пихает Киришиму с ядовитым «отодвинься».       Тарст оказался по-настоящему шумным и душным городком, хотя изначально Бакуго искренне думал, что это глухая фермерская деревня, чуть больше Урзы. Улицы мощены затоптанным камнем, лавки с товарами на каждом углу, подходи и бери, что хочешь. Средь улиц выбиты канавки, по которым стекала дождевая вода и нечистоты, которые добросовестные хозяюшки исправно выливают из ночных горшков через окно. Запахи стояли по-родному ужасные.       — Гляди, выбирай, да не затягивай. И дружка своего держи подальше, не нравится он мне, — хмурится хозяин лавки, почёсывая свою лысину на макушке.       Бакуго фырчит «не указывай мне, что делать», разглядывает клинки, выложенные перед ним. Сделаны добротно, но не более. Сталь ровная, лезвие острое, рукоятка зашкурена и залачена, в руке лежит как родная.       — Бакуго, я тоже хочу, — Киришима кладет голову охотнику на плечо и руки — на бока. Хозяин лавки плюет себе под ноги и морщит куриную задницу на лице, глядя на клиентов. Бакуго замечает, но Киришиму не сбрасывает с себя будто бы назло этому лысому мужику. — Тоже хочу себе клинок.       — Тебе он не нужен. Я умею драться за нас двоих. Ты со своей бесноватой силой и так прекрасно справляешься, — скучающе отвечает Катсуки, рассматривая очередное творение кузнеца.       — Но веревки она не разрежет, да и в случае чего… — Киришима как-то многозначительно обводит руками воздух, показывая то ли это самое «случай чего», то ли ещё что, Бакуго не понял. Но он понял другое: этот дурак хочет себе оружие.       — У меня нет ни единой причины покупать тебе оружие, которое ты направишь против меня, — Бакуго спокойно откладывает в сторону тяжёлый нож с толстым изогнутым лезвием и смотрит дальше. Ему никак не мешает повисший на нем монстр.       — Как ты можешь обо мне так думать? — искренне возмущается Эйджиро и сильнее сжимает чужие бока в объятиях. В этот раз настоящих. — Подумаешь пару раз пытался сбежать и задушить, но теперь-то ты от меня не отделаешься! И я должен быть уверен, что всегда смогу тебя защитить. В случае чего.       Бакуго при повороте головы в лицо тычется воняющая травами бордовая волосня; колючая, жёстче, чем была, почти ёлочные иголки. Зато красные, как и хотел дуралей. По утрам это недоразумение на его голове уложить невозможно, поэтому торчит оно гнездом как попало. Зато дурак счастлив.       — Вот это беру, — Бакуго откладывает к уже лежащему в стороне ножу еще один короткий нож. Бакуго его специально смерил на ладони: до сердца при прямом ударе не достанет, но доставить дискомфорт и пробить лёгкие в состоянии. — Плачу серебром.       Катсуки намеренно долго копается в карманах, высыпает на стойку несколько серебряных монет, среди которых поблескивает и медь. Лавочник пересчитывает, пальцем сбрасывая себе на ладонь серебряные монетки, лишнее оставляет на ней, а ножи заворачивает в ножны из бычьей кожи.       — Что-то ещё? — сурового взгляда лысого продавца хватает, чтобы понять, что кому-то вроде Бакуго и Киришимы у него не рады, даже если они платят на месте и деньгами, а не товаром. И Бакуго таким же в точности тоном отвечает «нет», забирает ножи и уходит, гордо взмахнув полами красной накидки.       Эйджиро Бакуго протягивает короткий нож, который, как подметил монстр, годится только детям в игрушки, но ворчать не стал, а то и это отберут. Катсуки поздно подумал, что даже такого лезвия хватит, чтобы убить во сне человека точным ударом в шею, поэтому твёрдо решил на ночь нож забрать, а пока пусть себе дитё радуется.       Тарст оказался по-настоящему душным южным городком, в котором на главных торговых улицах оглушали запахи специй, врезаясь в нос, неведомых фруктов и овощей, свежих и сушёных. Катсуки принюхивался ко всему, слушал байки торговцев о своём товаре, привезённом якобы из-за границы, с морей, и не верить, на самом деле, у Бакуго не было причин. Он никогда раньше не видел и не ощущал таких запахов. Таких огненных, жгучих и пряных, как его характер.       — Что это такое? — охотник тычет пальцем на горстку красного порошка, похожего на тот, чем Киришима красил волосы, однако разило от него остротой так, что Бакуго боялся подставить нос, чтоб не чихнуть в этот самый порошок. — Пахнет неплохо.       — О-о! Странник, да у тебя глаз-алмаз! — барышня выплывает из-за прилавка с порошками, вытирая руки о заляпанный фартук, который некогда был белый, но сейчас пестрел всеми оттенками жёлтого. — Это жгучий перец. Разжигает внутри пожар страстей с первого жевка! Нужно посыпать этим порошком еду перед употреблением или во время готовки. Ах, мама дорогая, какие только похвалы я не слышала об этом перце! Обжигает так же горячо, как угли в кузнечной печи, как первая любовь восточной красавицы!       — Я сам с востока, нечего мне про красавиц затирать. Самые обычные девки, ничего такого, — Бакуго жмёт плечами, поглядывая на перец. В его родных краях остроты, достаточной его языка не сыщешь, а тут расхваливает, что слюни текут. — Я подумаю.       И отходит от прилавка. Барышня затягивает свои угольно-чёрные волосы в цветастый платок и хмыкает, знает, засранка, что вернётся. Бакуго не хочет возвращаться к ней намеренно. Киришима же замирает у прилавка на подольше, таращится на этот перец во все глаза, слушает хвалебные песни торговки о её товаре, а в голове только её тягучий и сладкий, как мёд, голос: обжигает, как первая любовь восточной красавицы. Киришима поднимает взгляд на торговку. Хороша женщина, в теле, сильные руки, груди как две киришимовы головы, так ему кажется, фартук затянут узко, талию показывает; платье цветастое, яркое, длинное, до самого пола, платок на голове подстать платью. Волосы её заплетены в толстую тугую косу, чёрные, чернее безлунной ночи, блестят на солнце, румянец на щеках здоровый, красивый, над верхней губой в ямочке блестит капелька пота и след от красного жгучего порошка. Эйджиро хочет его слизнуть.       — Ты чего застрял там? Прирос к земле, что ли? — Катсуки зовёт его через несколько прилавков, и только сейчас Эйджиро как будто от транса отходит. Бакуго, восточный красавец, облачённый в красную накидку, сияет на солнце весь. Если дама-торговка сверкала как-то отдельными частями: своими грудями, волосами и платьем, то Катсуки светился весь целиком. Жилистый, высокий, стройный, с горячим темпераментом, весь такой невозможный в свете жаркого для осени солнца. Мельком у Киришимы проскальзывает мысль, что это, должно быть, последние тёплые деньки.       И как назло перед глазами красные полосы от досок на бледных ягодицах.       — Уже иду!       Киришима несется к охотнику, даже не глянув напоследок на красивую торговку с чёрными волосами и пышными формами. ***       Тоору не хочет оглядываться, но оглядывается на поселение детей, откуда так давно убежала сама. Это не её дом, не её место, но кого-то из этих несчастных она знает, она ела с ними за одним столом и спала на соседних кроватях. Теперь, когда она выросла в тепле, сытости и заботе, она не чувствует себя такой же, как эти дети: собакой на привязи из Дара и страха. Её спасли купцы, караван которых шёл через Нингу на Север. Это Даби подкупил их на лишнюю ночь в окрестностях и возможность забрать с собой девочку. Тогда Тоору не знала, не понимала того, что делает Даби и что им движет. Какая муха укусила этого вечно ядовитого человека, который думает исключительно о себе, попытаться спасти девочку, которая не имела и не имеет к нему никакого отношения. Она тогда не задумывалась, почему она, почему не кто-то другой или ещё кто-либо из тех детей, которых они вытащили из яслей, ей просто хотелось выжить. Она бежала без оглядки туда, куда её толкнул старший брат, где её перехватил один из караванщиков и увёз на Север, в их следующий пункт назначения — королевство Тодороки.       Там было тепло, теплее, чем на юге, в Нинге, в это время года: всюду цветы, невероятные ароматы парфюма и роскоши. Тоору показалось, что ей удалось ощутить запах богатства и золота просто постояв на улице.       Караванщики передали девочку какой-то женщине, лица и имени которой Медуза не знала, но она была доброй. Такой доброй тётушкой, что девочке даже не верилось, что такие люди существуют. Кажется, эта дама держала приют. Имени её Тоору так и не узнала до конца своего пребывания в том месте, но все её звали Исцеляющей Девочкой. Странно было называть её девочкой, ведь выглядела она довольно дряхлой бабулей, которая пережила всё, что только мог пережить человек. Однако, настоящий смысл её имени Медуза поняла уже став много старше. Эта дама не была доктором, но она лечила души забитых и спасенных детей. Уже при Медузе, которую провёз через половину страны караван торговцев, Девочка собирала детей с улиц, сирот, которых бросили родители или оставила без кормильцев армия; беспризорников, которые сами убежали от тех, кто не способен был позаботиться о них, накормить и обогреть.       Тоору была поражена, восхищена таким рвением, но больше озадачена. Для чего? Могла ли Девочка быть одной из таких же, как Мамочка, собирающая детей для своих нужд?       Но дети в приюте не гибли и не пропадали, напротив, только росли и крепли. Кто-то не принимал заботу дамы, бил окна и посуду, хулиганил и постоянно пачкал белье, но она только мягко улыбалась беззубым ртом с морщинистыми губами, занималась стиркой, готовкой и возлагала на старших и ответственных заботу о младших. Тоору не была той, кто заботился, она была той о ком заботились другие, даже когда она выросла.       — Будь осторожнее! Не бегай, занозу подхватишь или упадёшь, — кричала Девочка своим шепелявым беззубым ртом. И Тоору всегда отмахивалась, мол, что ей будет от простой занозы или разбитой коленки.       От разбитой коленки — ничего ей не было, если бы она разбила её где-то в другое время и в другом месте. Она врезалась, не глядя, в не того человека.       Четвёртый принц королевства смотрел на неё холодным взглядом сверху вниз, уже запахиваясь в алую мантию с меховой, не по погоде, оборкой. К лицу Медузы уже приставили кончик холодного, почти ледяного, меча. Охранник не дремал, стоя на страже Его Высочества. Личная служанка-девочка тут же засуетилась, доставая платки и скляночки, чтобы на теле и одежде Его Высочества не осталось и пятнышка от столкновения с кем-то столь низким, как девчонка из низов улиц.       — Ах! Будьте милосердны! — Медуза слышала голос Девочки как сквозь толщу воды, пока меч утыкался острием её в щеку. Было не больно, но холодно. Этот ледяной укол пробуждал в Медузе что-то старое, зудящее и болючее. Оно напоминало о д о м е. — Она совсем у меня плохо видит! Ваше Высочество, простите её великодушно, она не намеренно, совсем ещё маленькая…       Девочка сама скрипит от натуги, пока садится на колени и склоняет голову. В свете солнца её седые волосы сверкают серебром, а Тоору неожиданно замечает на её голове проплешины розовой кожи. Кожа Девочки сухая-сухая, особенно на руках от постоянной стирки и мойки, вся в трещинах, не морщинах, ногти хрупкие и жёлтые, сама Девочка вся маленькая-маленькая, хотя столько лет на своих плечах несёт груз их пары десятков детей.       — Встань, — голос принца звучит ясно и звеняще, как ледяной ветер, но Тоору не понимает, кому он это говорит. — Негоже старухе твоих лет так низко гнуть спину.       Девочка дрожит, как лист на ветру, но поднимается, шаркая ногами в плетёной обуви, которую тут же скрывает длинная изношенная юбка. Кажется, когда-то она была красивого жёлтого цвета. Охранник принца нетерпеливо подрывается к старухе, чтоб схватить её за шиворот и поставить, но Тоору делает это быстрее: подхватывает воспитательницу под руку и разгибается вместе с ней.       — Тебе вставать я не велел, — медленно замечает принц и так неожиданно, что замирает даже охранник, сбитый с толку, но немедленно жесткой рукой в латной перчатке заставляет Медузу упасть обратно на землю. — Кем ты себя возомнила, чтобы вставать передо мной с колен без моего дозволения?       Девочка одними морщинистыми губами шепчет ей подчиниться и не поднимать головы.       — Как твоё имя и откуда ты? — четвёртый принц делает шаг к Тоору, одним движением руки отгораживаясь от охранника и отмахиваясь от суетящейся служанки. — Отвечай мне.       — Тоору, Ваше Высочество. Я из приюта этой… — Медуза беспомощно смотрит на Девочку, в её впалые грустные глаза и не находится с продолжением. Она просто не знает, что сказать.       — Вот как? А это у тебя откуда? — Принц мыском своего начищенного до блеска сапога едва ли касается кожи запястья Медузы, указывая на прозрачное пятно на ней, через которое было видно дорогу. Тоору уставилась на него с таким же неподдельным ужасом, с каким смотрела на него служанка Его Высочества, точно готовая вот-вот упасть в обморок.       — Ведьма! — взрыкнул охранник, снова обнажая меч, но принц тихо пригрозил, что её одно действие без его дозволение — к утро его будут доедать вороны у выгребной ямы.       — Что ещё ты умеешь? — принц смотрит с неподдельным любопытством на руку, по которой расползается пятно, делая руку прозрачнее воздуха, как будто девчонка из низов рассыпалась перед ним, принцем, пылью.       — Н-не знаю, Ваше Высочество… — бормочет Медуза и пытается спрятать руку за спину. Она её чувствует, рука никуда не делась, но меж тем никто её не видит. Значит ли это, что она правда ведьма? Или на ней какое-то проклятие, доставшееся от-       — Ты, — даёт молодой принц знак охраннику, который тут же вытягивается по струнке и ждёт приказа, — бери её и за мной. А ты, — обращается он уже к служанке, — гонца во дворец. Пусть приготовят срочно воду и одежду. Не хочу, чтобы это разгуливало в таком виде по комнатам хоть сколько-то.       На старушку, трясущуюся от ужаса и сдерживаемых слёз, принц Тодороки больше не обращает совершенно никакого внимания, много будет чести объяснятся перед владелицей приюта за один отобранный у неё рот. Пусть лучше скажет «спасибо» и молится за здоровье Его Высочества пару раз в день.       Так Тоору воспитали в среде оруженосцев и мужского соперничества. В то время, как мальчишки грызлись за внимание самого славного, доблестного и сильного рыцаря, девчонка, единственная среди них, пыталась совладать со своим Даром, как назвал это принц Тодороки, подаривший ей ш а н с на лучшую жизнь в роскоши и достатке. Быть цепной собакой такого человека — лучшее, о чём могла бы мечтать кто-то вроде Тоору: прирождённый сыщик и тихий убийца, которого не сможет поймать за руку даже сам Бог, пока её не видят.       Шрамы на руках и ногах от пыток завистливых мальчишек — меньшее, чем она расплатилась за место под этим действительно золотым Солнцем.       — Пора выдвигаться, — выдыхает Медуза, разглядывая дома в последний раз. Ей не нужно было действительно приходить лично, чтобы убедиться в правдивости слов того взбалмошного Джиро, но она хотела. Хотела вернуться и посмотреть своими глазами хотя бы раз на это место, где её Мамочка увидела в ней носителя Дара Медузы. — До Тарста неделя пути, не меньше.       Тоору смотрит в серое небо и думает, что ей не стоит заставлять Его Высочество Тодороки её ждать хоть сколько-то.