Брошь императрицы

Виктор Иванович отложил книгу и прислушался. Он очень любил приезжать к дочери, и они с женой жили у нее в доме так долго, насколько позволяли обстоятельства и приличия. Она умела, как никто другой, создать для всех домочадцев удивительный покой и умиротворение. Это умиротворение очень редко поселялось в их с женой Машей отношениях, поэтому ценилось им особенно. А вот дочь, на первый взгляд не прилагая совсем никаких усилий, создавала вокруг себя атмосферу счастья и покоя, так просто, как дышала. При этом на посторонние глаза особенного ничего и не делалось: никто не ходил на цыпочках, не шептал. Просто в доме заправляли бал любовь и гармония, взаимопонимание, уважение к чужому труду, чужим интересам и выполнение своих собственных обязанностей без надрыва или, как он называл иногда это поведение у своей собственной жены Маши, «позы жертвы». В доме Штольманов никто в этой самой «позе» не стоял, не пребывал и никогда не находился. Нет, конечно, как и во всякой семье, у дочери с мужем, наверное, были свои выяснения отношений. Зять был ревнив — это Виктор Иванович чувствовал на своей мужской волне на подсознательном уровне. Да и Анечка, еще до оформления отношений со своим Яковом Платоновичем, натерпелась, бедная, пока они все между собой не выяснили. Только вот теперь проблемы улаживались как-то так, что никто ничего не замечал: ни надутых губ, ни грозных окриков, ни, боже мой, заплаканных глаз. Так, легкое пикирование и непонятные непосвященным слова и выражения, сопровождаемые лукавой улыбкой или многозначительным взглядом. А внешне, как говорят в простонародье, тишь, гладь, да божья благодать… Поэтому его очень удивил, если не сказать больше — разбудил (ну, вздремнул человек после завтрака — с кем не бывает?) шум, раздававшийся прямо над библиотекой, в которой он любил проводить утренние часы за чтением книг. Уж какая у него самого была библиотека — лучшая в Затонске, — но зять перещеголял его. Хотя, что удивляться — рядом Петербургом. Жить у воды и не напиться? Все лучшие новинки — к его услугам. Виктор Иванович, еще только собираясь в очередной вояж к дочери, уже предвкушал это наслаждение: открыть новый томик, разрезать листы и погрузиться в чтение… Ну, так вот. Прямо над библиотекой располагался кабинет Якова Платоновича обычно, по утреннему времени суток, пустующий. Сейчас же сверху доносился топот торопливых шагов и непонятный шум. — Почему это Яков носится по кабинету, словно зверь по клетке? — Виктор Иванович употребил про себя избитое выражение, которое, как нельзя верно, характеризовало происходящее над его головой. Он не сомневался, что это сам зять, так как никому из домочадцев, а уж тем более чужому человеку, посещать это место, в отсутствии хозяина, было категорически запрещено. А потом в довершение всего раздался (вообще небывалое дело!) окрик: «Кошкин!». Виктор Иванович непроизвольно повернул голову к окну, около которого стояло его кресло. Окна и кабинета, и библиотеки, в которой он читал (отдыхал?) (располагался?), выходили в старый заросший сад на заднем дворе дома. Под низко склоненными ветками яблони, словно окутанной отцветающими лепестками, стояли внучка и помощник зятя тот самый Кошкин. Головы молодых людей, до сего момента низко склоненные друг к другу, вдруг резко вскинулись, и Кошкин, спустя мгновение замешательства, рванулся к заднему входу в дом. — Вот, — про себя констатировал происходящее Виктор Иванович, — и детей распугал… А потом заинтересовался: — Так что же там, у Якова наверху, стряслось, что он так шумит? … Пойти, что ли полюбопытствовать? А то ведь он не только свой дом переполошит, но и соседям достанется… Последнее замечание отражало его чуть-чуть насмешливо-ироничное отношение к зятю и служебным проблемам оного. И, даже не задумываясь над тем, а вдруг это окажется не к месту или может быть зять выразит недовольство, он подхватил со спинки кресла шелковый домашний сюртук, подарок дочери ему на день рождения и который он всегда оставлял в ее доме при отъезде, как «свою вещь», быстрой походкой, так и не поменявшейся с годами ни от болезней, ни от прожитых лет, легко поднялся на второй этаж. И действительно, Яков Платонович, увидев тестя на пороге кабинета, остановился на секунду, а потом удовлетворённо кивнул: — Спасибо, Виктор Иванович, что заглянули, очень кстати. — Попробовал бы я не заглянуть, — улыбнулся в бороду тесть, но внешне по-деловому оглядел кабинет и … выбрал наиболее удобное кресло. Через мгновение в проеме двери появился Кошкин. — Ишь, молодость, даже не запыхался, — продолжал сам с собой делиться комментариями Виктор Иванович. Молодой человек устроился на стуле в торце огромного письменного стола и вытащил блокнот, приготовившись записывать. Штольман, перестав метаться по кабинету, остановился, но все равно не произносил ни звука. — Яков Платонович, не томите, что стряслось-то? Почто сыр-бор? — взмолился, обращаясь к зятю, Миронов.