Брошь императрицы

Штольман только что вернулся из гатчинской резиденции. За эти несколько лет, что они прожили в этом городе, это было второе его посещение дворца и вторая встреча с Марией Федоровной. Первая случилась как только они приехали в Гатчину. Любезно, как умела она одна, усадив его в своем кабинете на диван и доброжелательно расспросив о последних событиях в жизни, об обстоятельствах, приведших его семью в этот город, она поведала причину столь неожиданного приглашения. Дело было в том, что у нее из будуара пропала бриллиантовая брошь украшенная рубинами. И хотя дело было прошлое и с того момента прошло уже очень много лет, но императрица надеялась что он, о котором, по ее словам, она слышала только наилучшие рекомендации и отзывы, сможет обнаружить какие-то обстоятельства, которых не увидели местные сыщики. —  Конечно, — винила себя ее императорское величество, — я сама виновата. Хотела надеть брошку на прогулку, достала из шкатулки. А потом подумала и забеспокоилась, что поездка будет верхом, неизвестно по каким тропинкам будем скакать, драгоценность может зацепиться за ветки, отколоться, потеряться. Вещь дорогая. Я ее быстро сняла, а вот положить на место не успела: внизу меня уже ждали, не хотелось никиго задерживать. Положила просто на каминную полку… Когда приехали — первым делом прошла к камину… А броши как не бывало. Такого никогда не было. Вообще никогда: ни до, ни после. Никто моих личных вещей касаться не смеет! Помолчала, а потом сокрушенно продолжала: — Опросили всех. Хотя, — она махнула рукой, — «все» — это красиво сказано. Моя личная горничная Наташа и садовник. К Наташе тем утром наведался муж Степан. Мужа и обвинили, так как злоумышленник оставил в будуаре на ковре у камина след от обуви, и нога эта была далеко не женского размера. И полиция решила, что никто, кроме Степана, это быть не мог. Его осудили, приговорили. Но Наташа клялась, и я ей верю, что ничего из моих вещей не брала. Служила они у меня не один год, преданности необыкновенной, в руках у нее и не такой ценности вещи были и никогда ничего… даже взгляда на чужое… После того страшного приговора над мужем Наташа с горя уволилась и куда-то пропала. Яков Платонович… Императрица замолчала, считая, что не сдержалась, дала волю эмоциям, а этого она себе не позволяла. — Яков Платонович, — повторила она, взяв себя в руки, — я ничего не хочу сказать плохого о полиции. Они обязаны были найти виновного. Она выделила это слово «обязаны». А потом с интонацией какой-то совсем не похожей на свой обычный учтиво-прохладный стиль разговора, словно в сердцах, горестно заломив брови, продолжила: — Но я не просто не верю, что Степан осужден безвинно, я в этом твердо уверена. Почему? Не спрашивайте. Это не моя тайна. Но я надеюсь, что вы сумеете найти настоящего виновника, и с моей горничной и ее мужа будут сняты все обвинения. На том разговор и завершился. Он откланялся, заверив, что приложит все силы, но тогда, два года назад, ему ничего не удалось узнать. В конце концов, он где-то даже стал понимать и сочувствовать полицейским чиновникам, проводившим следствие. Действительно, случай был вопиющий: кража в августейшем семействе. Что тогда за полиция в государстве, если такого злоумышленника разыскать не может? Позор! Вот и «нашли», что называется первого попавшегося, на кого указывали все улики. Он попробовал спрашивать, но за давностью лет или по боязни сказать в таком тонком деле лишнего, никто ничего не добавлял к официальному заключению полиции. А там даже зацепиться было не за что. Как выглядела брошь он, конечно, узнал: нашел в делах подробнейшее описание, количество драгоценных камней ее украшавших, их ювелирные характеристики врезались ему в память так крепко, что, кажется, разбуди среди ночи — сразу ответит. Но все это все равно ни на йоту не приблизило решения загадки. Вот такое дело. Так и осталось это на его совести сыщика несмываемым пятном (ну, как он сам это воспринимал). И тут вдруг второй вызов во дворец и вторая встреча. И опять причиной трагическое событие- убийство молодой женщины. И тоже в городе, где обитают монаршие особы, в городе, в котором половина жителей — военные, которые охраняют этих монарших особ и их место проживания. А вторая половина, так сказать, «кормится» прислуживая этой первой половине или связанная с нею семейными узами. На этот раз разговор вышел совсем коротким. Всего несколько коротких фраз: — Господин Штольман у нас в городе, в гимназии, чьим попечителем я являюсь, при загадочных обстоятельствах погибла ученица. Окажите содействие полиции. Рассматривайте это поручение, как мою личную просьбу. Прошу окончить это дело в кратчайшие сроки, так как через несколько дней я должна посетить данное учебное заведение, чтобы вручить выпускные аттестаты его воспитанницам. Надеюсь, этот печальный случай к тому времени будет исчерпан. Все! И теперь Яков Платонович нервными шагами мерил кабинет, подхлестывая свои мысли, отлично понимая, что к нему обратились второй раз, третьего раза уже не будет. И дело было вовсе не в том, что это была просьба государыни, а значит почетная ответственность. Нет! Просто для него еще с юности отношение к Марии Федоровне было каким-то особенным. Это было сочетание глубокого уважения и восхищения ее человеческими и женскими качествами. И поэтому ее просьба или поручение воспринимались им не просто, как почетная обязанность. Это было нечто такое, что он должен выполнить несмотря ни на что и для этого, если потребуется, не пожалеть, что называется, живота своего. В полиции Гатчины он смог разжиться только кратким описанием, что давеча, полицейский чиновник и так и сказал «давеча», без даты, без указания точного времени, в лесочке недалеко от дороги был обнаружен труп девушка в гимназическом платье с раной на затылке. Орудие преступления — огромный окровавленный камень лежал неподалеку. Полицейские сделали две-три фотографии, не отличавшиеся хорошим качеством, на том расследование застопорилось. Но даже за столь ничтожные сведения он дал обязательство взять в свою команду представителя уездной сыскной полиции: квартального надзирателя Спицына. «В нагрузку и для пригляда», так сказать. Хотя официально это звучало как «поучиться у такого высококлассного специалиста». Хорошо хоть пристав сжалился и дал молодого, на первый взгляд, энергичного парня. Кстати, тот сразу понял многозначительный взгляд Якова Платоновича на его форменный мундир и отпросился «на минуту» заскочить к себе на квартиру, чтобы сменить свое партикулярное платье на штатское… И вот теперь Яков Платонович стоял посреди кабинета и никак не мог принять решение: рассказывать ли помощнику и тестю всю предысторию или ограничиться только последним событием? Потом решительно тряхнул головой: нет, что толку жаловаться на собственное бессилие? Кому от этого станет легче? На чужие плечи перекладывать груз своих неудавшихся дел? И взял себя в руки: — Андрей Андреевич, — обращаясь к Кошкину, — вы уже слышали что-нибудь насчет насильственной смерти ученицы здешней гимназии? Помощник недоуменно заморгал. Но ему на помощь, отвлекая на себя внимание, пришел голос из-за закрытой двери: — Папа, можно я войду? Я знаю больше, чем тебе расскажет кто-нибудь со стороны. Это произошло в моем классе. Теперь уже пришел черед ему самому недоумевать. Зато нашелся Виктор Иванович, сразу откликнувшийся: — Заходи, детка… Только дверь поплотнее закрой, чтобы ни бабушка, ни мама не слышали. В кабинет сначала нерешительно, но с каждым шагом более уверенно вошла Аня. Пододвинула к себе свободный стул и села, развернувшись так, чтобы видеть перед собой главные для себя лица: деда и отца. И спиной к Андрею Андреевичу. Хотя… Может случайно и непроизвольно, но загородив, таким образом, от грозных отцовских очей Кошкина. Помощник, осознав подоплеку этого маневра, покраснел, двинулся было поменять дислокацию, но продолжившийся далее разговор, отвлек его от мыслей личных и суетных. Дело-то выходило очень серьезное. — Бабушка на кухне, мама повезла Митю на детский праздник, — первым делом отрапортовала Аня, словно боясь, что сейчас взрослые воспользуются этим предлогом и не будут ее слушать. И, крепко-накрепко усаживаясь на стуле, словно обживая это свое, с таким трудом приобретённое место и право участвовать в серьезном разговоре, продолжила. — Это произошло в нашем классе. Я могу рассказывать подробно, могу коротко, какое изложение вы бы хотели услышать? У него само собой вырвалось: — Коротко! Но одновременно прозвучал голос тестя: — Подробно.