Брошь императрицы

Ну, конечно, папе надо все и сразу. Сейчас выслушает вполуха и отправит восвояси, даже не взяв в голову того, что она расскажет. Никак не может понять и воспринимать ее взрослой и ответственной за свои слова и поступки. Все видит маленькой девочкой. Но дедушка — настоящий душка — всегда даст ей шанс. Она набрала в легкие больше воздуха, как будто собираясь нырять глубоко-глубоко, и начала: — Тогда с предысторией, как я ее вижу. Совсем уже скоро мы окончим основной гимназический курс. Последнее время у барышень нашего первого выпускного класса только и разговоров, что о бале, который последует сразу после завершения экзаменов. Кто что наденет на этот бал, у кого какое будет платье, обсуждаются прически, даются рекомендации по модным фасонам. Это как всеобщее помешательство, даже подготовка к аттестации отошла на второй план. Невероятный восторг и разговоры вызывает предполагаемое присутствие на выдаче аттестатов ее величества императрицы Марии Федоровны. Особенно волнуются те, у кого намечается получение медали за успехи в учебе. Их вызовут первыми, императрица обратится к ним с приветственным словом, что-нибудь подарит памятное. Эти уже сейчас начали обмениваться средствами для улучшения кожи на руках, лентами, способами укладки волос. И прочее и так далее. Она вдруг спохватилась, что отвлеклась. По правде говоря, ее действительно, немного раздражала и смешила вся эта девчачья суета. Она спокойно собиралась учиться еще один год в дополнительном педагогическом классе, чтобы в будущем либо стать учительницей, либо, если удастся закончить с золотой медалью, то поступить высшее учебное заведение без экзаменов, а может быть даже уехать учиться за границу. Во Франции в Сорбонне женщин принимали на медицинский факультет. Стать дипломированным врачом, стоматологом, фтизиатром или, может быть, специалистом совсем нового направления в медицине — физиотерапевтом… Эта профессия казалась такой недостижимой… И такой желанной… Недавно у них в доме был интереснейший человек, папин друг и большой ученый профессор Бруштейн с женой Александрой Яковлевной. За чаем он рассказывал родителям, какие чудеса может совершать простое, как кажется, водолечение или курсы массажа, как без лекарств и операций можно прекрасно поставить безнадежного, по мнению традиционной терапии, пациента на ноги. Она слушала, раскрыв, что называется, рот, не дышала, боясь пропустить слово, смотрела изумленными глазами — до такой степени ее поразили описанные им перспективы: подарить людям здоровье до самых седых волос, прибавить года полноценной жизни, просто отрегулировав образ жизни, сформировав правильный режим труда и отдыха… Но этими тайными мыслями, планами и надеждами она ни с кем не делилась. Даже с мамой. И вовсе не потому, что родители не поймут или не поддержат, а… так, чтобы не сглазить. Собралась с мыслями и повела свой рассказ дальше. — В нашем классе учатся две девочки. Очень необычные девочки. Потом поправила сама себя. — Вернее не сами по себе необычные, а то, что они подруги. Причем очень и очень близкие подруги. Одна - дочь судьи Симакова. Судья, наверное, чрезвычайно обеспеченный человек, потому что самые модные, самые дорогие вещи, которые только может себе позволить ученица, потому что классное начальство чрезвычайно строго следит за нашим внешним видом, не разрешая ни пункт отойти от положенных правил, первыми появляются у Софьи Симаковой. И школьное платье у нее хотя и обычного коричневого цвета, но из самой дорогой, самой мягкой шерсти, и банты в косе неизменно шелковые, и башмачки от лучшего в городе башмачника, и еда на большой перемене самая лучшая. По своему обращению с нами всеми Сонечка нежное, тихое существо, ее любят все старшие девочки, а уж от младших с их постоянными проявлениями обожания вообще никуда не деться. Начало сентября — день Сонечкиных именин Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи — неофициальный праздник для всей нашей гимназии: малышня несет своему предмету подарки, которые мы потом всем классом с большим энтузиазмом уплетаем, и сама именинница одаривает всех своих и не только своих обожательниц сластями. Рассказывала и вдруг забеспокоилась, а не подумают ли ее слушатели, что она завидует всему этому. Поэтому торопливо добавила: — Я все это рассказываю, не вкладывая в свои слова никаких личных чувств, просто стараюсь объективно описать картину. И вгляделась в лицо отца. На нем, слава богу, не было ни выражения пренебрежения ее словами, ни снисходительности, ни недоверия, а только внимание. От этого безоговорочного внимания она совсем успокоилась и продолжила. — А вот ее подруга Настя Огурезова — та совсем иная. Вернее, была совсем иной. Мы все знаем, что она из очень бедной семьи. Отец ее давно умер, у матери на руках кроме нее еще двое младших братьев. До последнего времени она состояла в пансионерках, т.е. жила в пансионе при гимназии. Но последний год ей разрешили после уроков уходить домой. Одета она была всегда не просто бедно, а прямо на грани нищеты. — Деточка, — прервал ее голос деда, — но это же прекрасно, что обеспеченная девочка не пренебрегает, а дружит с ней. — Да, дедушка, — горячо согласилась она, — я бы тоже так считала, если бы Настя была другим человеком. Но Огурезова гордячка, каких поискать. Она сама первая любого обидит, заденет, плохое слово скажет. Сама никого никогда не пожалела и не посочувствовала. Но это, то есть ее бедность, все было в прошлом. Последнее время Настя стала одеваться не в пример лучше, где-то даже богато, и, словно кичась своим вновь приобретенным преимуществом над всеми остальными ученицами нашего класса, стала еще больше задаваться. С ней и раньше было трудно разговаривать, а теперь совсем не подойти. Хотя разговоры у нее со всеми барышнями крутятся вокруг двух тем: кавалеров и моды… — — Анастасия Ивановна Огурезова, найденная мертвой в лесу сегодня утром — это она? Ты нам про убитую так спокойно рассказываешь? — голос отца был полон недоверия. — Да, папочка. Спокойно, потому что от моих слез и сетований никому легче не станет. Жалко, конечно, что погиб человек. Но любить ее никто из нас не любил, да и она ни к кому с симпатией не относилась. — А ее подруга? Дочка судьи? — Сонечка? Мне кажется, что она, став взрослее, стала тяготиться этой дружбой. Просто не могла разорвать этих отношений. Она уже стала тянуться к другим, но Настя все ее попытки резко, если не сказать грубо, пресекала, никому не позволяла подойти, словно Соня ее собственность. Мне кажется, Настя беззастенчиво пользовалась Сониной мягкостью и доброжелательностью. — Может быть, братья и мать другого мнения о своей сестре и дочке? — дедушка был более человечен. Она задумалась. Сопоставила то, что иногда долетало к ней из девчачьего щебетания. — Может быть… Хотя вряд ли. Она и их совсем не любила. Стыдилась — это да. . Я этого никогда не понимала. Как можно родной матери стыдиться?! Голос ее поневоле зазвенел от негодования. — Это смотря какая мать… — дедушка хотел всех примирить, но отец был более категоричен. — Любая мать достойна уважения, в этом я с тобой, дочь, совершенно согласен. От этой нежданной похвалы ее мыслям и жизненной позиции от главного и самого уважаемого в ее жизни человека — отца, она даже зарделась. Как же давно они не разговаривали по душам, как давно она не делилась мыслями с ним…. Что-то в ее жизни пошло по-другому после переезда семьи в Гатчину. То ли она повзрослела и сделалась не то чтобы скрытной, а уже не так доверчиво распахивала любому свой внутренний мир, то ли отец стал более занятым, но прежнее взаимопонимание как-то распалось, и она уже не бежала первым делом рассказывать именно ему каждое свое переживание или мысль, обсуждать свой или кого другого поступок или действие. Но вот этот случай показал, что они все также едины, все также смотрят в одну сторону, их внутренние оценки добра и зла, их взгляды все также совпадают. Вдохновленная этим отцовским пониманием и одобрением, она продолжила. — Почему вдруг так изменились денежные дела семьи Огурезовых, я не знаю, и никто не знает, но она вдруг даже стала платить за уроки немецкого. — Что ты имеешь в виду? — не понял Яков Платонович. — Ну, папа, немецкий язык не входит в число обязательных предметов, которые преподаются в гимназии. Только французский. Я вот еще за дополнительную плату, кроме немецкого, изучаю латынь, дедушка ты же знаешь? Ты мне иногда помогаешь. — Да, — согласился тот, — у нас в университете был прекрасный курс римского права, а как его сдать, не зная первоисточников? — Так вот, — она прервала деда, боясь, что он сейчас отвлечется, и ей не дадут договорить то, что казалось таким важным. — Огурезова не учила вместе с нами немецкий язык с третьего класса, присоединилась только в этом учебном году. Чтобы выйти на экзамен вместе с нами и получить оценку в аттестате, она договорилась с нашей учительницей немецкого языка Александрой Васильевной Голубь, чтобы та ей помогла догнать программу. — Догнала? — дедушка волновался за всех и всем желал добра. — Догнала и перегнала… Но не это удивительно. Дело в том, что наша Александра Васильевна никогда и ни с кем дополнительно не занималась. Вообще никогда. Учись сам или бери стороннего репетитора, но никаких учеников помимо класса у нее не было. И к себе на квартиру никогда никого не приглашала, никто из нас даже не знает точно, где она живет. — Может быть, пожалела девочку? — дедушка в своём репертуаре… — Александра Васильевна никогда никого не жалеет. Преподает прекрасно. Поэтому тем, кто систематически занимается на ее уроках, не нужны никакие дополнительные занятия, но и жалость, нежность и другие женские, даже, я бы даже сказала, просто человеческие чувства ей не свойственны вообще. У нее и прозвище в гимназии «Ефрейтор». — Аня, ты нам очень помогла… — отец уже начал терять терпение. Действительно, удивительно, как он долго, практически безмолвно ее слушал. — Сейчас, папочка, самое последнее. Я обязательно должна сказать. Неделю примерно назад, я на перемене осталась в классе, чтобы повторить биологию. Кроме меня остались Симакова с Огурезовой, а все остальные разбежались кто куда, большинство — играть на гимназический двор. Эти две подружки сидели в стороне от меня на последней парте и о чем-то оживленно разговаривали. И, хотя они говорили очень тихо, я все равно закрыла уши ладонями, чтобы они мне не мешали повторять урок. Меня по всем расчетам должны были спросить, и надо было подготовиться, как следует. Когда же я на какой-то момент оторвала ладони от ушей, чтобы перевернуть страницу учебника, до меня донесся шепот, они обсуждали какую-то королевскую драгоценность. Я еще фыркнула про себя, что, мол, у нас разговоры про то, что в мире творится, что в нашей стране происходит, идти или не идти учиться дальше, заканчивать ли восьмой педагогический класс, чтобы получить профессию учительницы, чтобы иметь какие-то еще дополнительные перспективы в жизни, принести пользу, а не просто сидеть и ждать жениха побогаче. А эти, как малышня, все про драгоценности, королей и принцев шепчутся. Прямо как подготовишки, честное слово.