Брошь императрицы

Перед Яковом Платоновичем сидела на стуле, раскрасневшись от переживаний прелестная девушка, вдруг очень напомнившая ему его Анну Миронову: такая же умная, своевольная, настойчивая и… красивая. Тоненькая, она дышала юностью, изяществом и чистотой. Со стороны она казалась существом высшим, отрешенным от всего пошлого, низменного и даже обыденного. Но вместо гордости и восхищения он испытывал чувства ужаса и вины. Вины, что втянул, получается, уже весь свой дом всех членов семьи в эту грязь и мерзость, называемые одним емким словом — «полицейское расследование». Его всегда удивляла жена, с тех самых далеких пор, когда даже еще и не была его женой. Ему вообще долго-долго не верилось, что женщина, да еще обладающая таким возвышенным и одухотворяющим обликом, с такой вдумчиво-серьезной душой и правдивой натурой может совершенно спокойно смотреть на орудия убийства, окровавленные, а иногда совершенно изуродованные мертвые тела без обмороков и слез. А, даже наоборот, продолжая четко мыслить, вычленять главное, сопоставлять детали, как хороший мужчина-следователь. Он тогда все искал иные мотивы, иные побуждения, чем на самом деле обычные желания женского сердца: помочь, обогреть, оправдать, защитить. Когда женился, то тоже старался, как мог, как удавалось, оберегать нежную душу любимого существа и держать как можно дальше, от, говоря языком газетных статей по обзорам подобных происшествий, самых гнусных и диких проявлений человеческой натуры и поступков. Последние же годы были совершенно безоблачные, потому как и у него расследования были связаны в основном с мошенничествами, и у Анны наметился круг интересов, слава богу, далеких от полицейских сводок. И вдруг первое же убийство за это счастливое время и надо же, оно касается не просто его самого по долгу интересов службы, а еще и его дочери! Впору воздеть руки к небу и громко вопрошать: «За что, господи?» Правда именно эта последняя картина, когда он представил себя, стоящего на заднем дворе их дома на коленях вот в этой сюртучной паре с протянутыми вверх руками, была настолько комичной, что сразу убила весь пафос его мысленных сетований и укоров неблагодарному небу, и вернула с этого самого неба на землю. Так-так, что там дочь рассказывает? Начав слушать ее уже внимательно, он по-хорошему удивился и помимо своей воли зауважал, как она, его девочка, его родное дитя — мягкое и впечатлительное, как ему казалось, спокойно поведала о непростых отношениях, сложившихся между ее соученицами. Рассудительно, не давая оценок, расставила все свои ощущения по местам, обозначила возникшие вопросы, но так что они поняли, кто чего стоит и куда двигаться дальше. Как, где, когда вырос из маленькой забавной любимицы такой детектив? С такой несгибаемой логикой? Она, наверное, уже и примерный круг людей, подозреваемых в убийстве, вычленила, только помалкивает до поры до времени… И вдруг само собой вырвалось: — Очень хорошо! Ты нам очень помогла. Дочь прямо вспыхнула от этой похвалы, улыбнулась своей особенной, как у матери, улыбкой: чуть приоткрыв губы. И ему опять, до боли в сердце стало жалко ее, такую юную, бесхитростную, которой из-за его профессии приходится сталкиваться с самыми низменными пороками, с самыми грязными проявлениями человеческих отношений. И что он ее отец не защитил, не уберег ее чистую душу от всего этого. Вздохнул и вдруг явственно осознал, как отдалился за последнее время от дочери. Хотя жизнь в маленьком провинциальном городе внешне казалась, наоборот, давала больше возможностей для общения. Но общение физическое не заменяет общения нравственного. Вот они, оказывается, спорят между собой о необходимости учиться дальше, получать профессию, становиться учительницами. А он полностью не в курсе этих дебатов… — Анюшенька, — вдруг раздался голос тестя, приводя его в чувство и выводя из ступора отцовских сожалений. — А что они там между собой говорили, про эту королевскую драгоценность? Дочь задумалась на мгновение, потом с сожалением покачала головой: — Нет, дедушка, я это краем уха слышала. Одна другой говорила, что вот у нее на выпускном балу на пелерину будет приколота настоящая королевская драгоценность не чета нашим всем дешевкам, называемым золотыми медалями. А на Сонечкин вопрос, откуда это у нее, отвечала, что жених сделал свадебный подарок… Хотя, — дочь задумчиво продолжила, — нам вообще нельзя никаких драгоценностей в гимназию надевать или вообще как-то выделяться. Все замолчали. Тесть многозначительно посмотрел ему в глаза. — Да, — он кивнул в ответ, — я иду к Огурезовым. — А я к судье Симакову. — Виктор Иванович энергично поднялся с любимого кресла, готовый прямо сейчас начать собираться, — я с ним знаком немного: приходилось встречаться несколько раз на процессах, хотя по роду своей деятельности он мировой судья, но я слышал о принимаемых им решениях одно только хорошее. — А я, позвольте Яков Платонович, — это уже рвался в бой Кошкин, — пойду, поговорю с учительницей немецкого языка. И отчего это она так поменяла свои взгляды и принципы? Молодец Кошкин! Но вслух произнес то, что мучило его больше всего: — Всех убедительнейшим образом прошу: подумайте об Анне Викторовне. — Конечно, — засуетился тесть, — Анечке ни о чем ни слова. — Да нет, я просто прошу держаться от нее как можно дальше. В другой комнате. А еще лучше в другом доме, на другой улице, и не разговаривать с ней ни о чем хотя бы до вечера… Надеюсь, хотя бы к вечеру что-нибудь да прояснится… Встречаемся здесь в пять. Хотя в душе он отличнейшим образом понимал, что убийство, как всем известное шило, в их доме не утаить, и, как ни старайся, жене каким-то непостижимым образом все станет известно. Обреченно вздохнул и засобирался вслед за тестем. Потом оглянулся через плечо на дочь: — Детка, пожалуйста, попробуй сделать невозможное: отвлеки маму, когда она вернется, займи ее разговорами, чтобы… И вдруг дочь подхватила их любимую еще с самого ее детства присказку: — Чтобы мама не волновалась… Он кивнул головой: — Ну, ты уже совсем взрослая и сама все понимаешь… Постойте! — Он вдруг вспомнил о своем «приглядывателе» — квартальном надзирателе. Как его там звали? — Спицын! — Я здесь! — отрапортовало из глубины дома. — Поднимитесь в кабинет. По дому застучали громкие шаги, поносились по комнатам, отыскивая «кабинет», и Кошкин, который уже стоял в дверях, посторонился, когда перед взорами изумленной сыскной команды предстал молодой человек с красным от напряжения лицом облаченный в костюм в крупную коричнево-бежевую клетку… — Я здесь, господин Штольман! Тесть Виктор Иванович даже крякнул от изумления. — Господин Спицын, простите, не узнал сразу, как вас по имени-отчеству? — Вениамин Савельевич! — Вот, Вениамин Савельевич, мы здесь все товарищи, одно дело делаем, — он на секунду задумался, как сбить с нового помощника этот исполнительский раж, куда и как правильнее пристроить это клетчатое чудо, чтобы, увидев его на улице, еще больше не распугать гатчинских обывателей, — поэтому без чинов и званий по имени отчеству, пожалуйста. То, что я Яков Платонович, вы уже знаете… Мой тесть Виктор Иванович. Прошу любить и жаловать. Чудо щелкнуло каблуками лаковых штиблет и водрузило на голову автомобильное кепи, которое до этого старательно мяло в руках. Анечка, ожидая своей очереди представления, вышла на середину кабинета, так как открытое полотно двери скрывало ее до поры до времени, но, увидев эту замечательную во всех отношениях картину, чуть не прыснула от смеха. — Моя дочь Анна Яковлевна. Чудо покраснело еще больше, шаркнуло ногой, при этом чуть не свалилось от напряжения и потянулось целовать руку, но Аня демонстративно убрала ту за спину. Чудо стало совсем багровым. — Мой помощник Андрей Андреевич Кошкин. Кошкин мягко развернул к себе уже мало что соображающего от волнения молодого человека, и со значением произнес: — Яков Платонович, позвольте вам предложить, может быть, мы попросим Вениамина Савельевича осуществлять, так сказать, нашу координацию в соответствии с вновь возникающими новостями из полицейского участка? Ведь у нас так и нет медицинских заключений по убитой барышне. Нет, ну какой же Кошкин молодец! Божий подарок, а не помощник! — Кто у вас служит в полицейском морге на освидетельствовании трупов? Чудо, почувствовав знакомую почву, потихоньку стало превращаться в обычного молодого человека, хоть и облаченного в клоунский наряд, поэтому уже более спокойно ответило: — Доктор Киршман Яков Моисеевич. — Вот, пожалуйста, сходите к Якову Моисеевичу в прозекторскую и попросите у него медицинское заключение по трупу. Чудо опять вспыхнуло и жалобно простонало: — Но… — Я знаю, что не положено, поэтому я прошу вас, скажите Якову Моисеевичу, что это мне, а он меня неплохо знает, необходимо ознакомиться с этим документом. Сами аккуратнейшим образом перепишите все то, что в нем будет написано и принесете сюда к пяти часам пополудни. Секунду помолчал, потом, словно подводя итоги, закончил: — Вот теперь, кажется, все — можно выдвигаться.