Брошь императрицы

Коляска медленно катилась по главной гатчинской улице проспекту императора Павла Первого, и Анна откинула голову на кожаный подголовник сиденья, давая измученному телу хотя бы мгновение отдыха, и закрыла глаза. Детский праздник — это вам не фунт изюма! Кто там из древних сказал, что воспитание — это, прежде всего, труд воспитателя, а не воспитуемого? Вроде как детское веселье — веселись сама. Но только распорядители праздника знали, какой в этом фейерверке смеха и радости заложен адский труд: Все продумать и предусмотреть: танцы, игры, соревнования, угощение, которое включало в себя фрукты со сладостями, чтобы никто не остался пусть и небольшого, но подарка. А потом только и гляди, чтобы никто не упал сам, и не уронил другого, не разбился и не разбил чего ни попадя, не подрался, не испачкался этими самыми сладостями и не переел их. Но они вместе с другими дамами-распорядительницами — молодцы! (Анна довольно улыбнулась) — со всем справились. Потом открыла глаза, посмотрела на сидящего, прижавшись к ней, осоловевшего от событий и поэтому непривычно тихого сына и на всякий случай крепко взяла его за руку. С этим проказником надо держать ухо востро — чуть на миг отвлечешься и — очередная шалость удалась. Спасение было только в занятиях Мити с дедушкой… Она с благодарностью подумала об отце. Когда приезжают ее родители, Митина активность переносится большей частью на деда, а весь дом может немного передохнуть. Но уж Виктор Иванович вдруг тоже становится неистощим на выдумки: они играют в шахматы и шашки, сражаются в морской бой или выходят на двор, расставляют на нем воротца для игры в крокет. Последнее их увлечение, и за него Анна была особенно благодарна отцу, — Виктор Иванович взял на себя труд читать с мальчиком новую версию Малого энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона. Всех разделов подряд и по порядку. И вот что самое удивительное — процесс, похоже, был интересен и тому и другому: и малому и старому. Сынишка — мальчик, конечно, не просто активный, но и чрезвычайно любознательный… Яков недавно сказал, что его пора записывать в гимназию, несмотря на возраст… Анна открыла глаза и вдруг увидела мужа на другой стороне улицы. Яков… А он что тут делает? Не поверив сама себе, на секунду снова прикрыла их, и вдруг почувствовала то самое, уже, казалось, забытое чувство, как будто холодный ветерок тронул лицо… Снова раскрыла глаза. Но муж исчез. Зато на том самом месте, где он стоял, она увидела «ее». Девушка стояла и показывала куда-то за свою спину, в проулок, который скрывался за забором. Мысли забились в голове, словно пойманные птицы, заметались, одна опережая другую. Так-с! Все ясно! И, конечно, этот тип, которого она по простоте душевной считает своим мужем, все скрыл от нее! Ну, где у человека совесть, скажите на милость? Остановить извозчика и развернуть пролетку в проулок? А вдруг придется далеко ехать, да и не потащишься же туда с сыном! Она присмотрелась внимательно. Девушка в гимназической форме все также стояла на углу. Растрепанная коса, большая рана на голове. И чем-то неуловимо знакомая… Где она ее видела? Сын зашевелился рядом, просыпаясь, вихрастая головка приподнялась с ее плеча… — Мамочка, я есть хочу. Вот чем-чем, а отсутствием аппетита сынишка не страдал никогда! Хотя… неудивительно с той двигательной активностью, которую он постоянно демонстрирует. Она огляделась вокруг. Вот кондитерская. Кусок торта не помешает и ей самой, а то за всеми треволнениями праздника она и чашку чая выпить не успела. — Любезный, — она тронула извозчика за кушак, — остановись вон у той вывески про пирожные. Мы на полчаса туда зайдем, подожди нас. — Как скажете, барыня. Подожду сколько надо. Вот и отлично! В кондитерской аппетитно пахло свежевыпеченной сдобой, корицей, ванилью и прочими вкусностями. Она поискала глазами свободный столик. Как назло, все было занято! Только возле самых витринных стекол сидела одинокая девичья фигурка. Анна подошла к девушке и как могла учтиво спросила: — Мадемуазель, позвольте, мы с сынишкой присядем за этот столик рядом с вами? Мы вас не побеспокоим? Девушка подняла на нее огромные синие глаза, что в сочетании с пепельными волосами придавало им какой-то неземной, хрустальный свет и печально улыбнулась. — О нет, конечно! Я скоро ухожу. Вот только допью свое какао, — она указала на огромную чашку, которая стояла перед ней на столе. — Мамочка, мне тоже какао и пампушку, — сын удобно уселся на выдвинутый стул и оглядывал столы, выбирая, что себе попросить не по виду исходного угощения, а по лицам, его употребляющим. Анна сделала строгое лицо. — Хорошо, только ты будешь сидеть смирно, не болтать ногами, барышню не беспокоить. Сынишка надулся и пробурчал: — Что я маленький что ли? — Вот и учись быть взрослым гимназистом. Последнее время единственный довод, который сразу усмирял проявления его кипучей энергии, был такой, «что гимназисты так не поступают» или «так себя не ведут» — так ему хотелось поскорее пойти учиться и стать этим самым «гимназистом»… Когда Анна возвращалась к столику, и девушка и сын уже вдвоем болтали ногами и весело над чем-то смеялись. Плохие примеры заразительны! Девушка увидела ее и постаралась согнать с лица улыбку, переводя разговор на другое: — А я вас знаю. Вы мама нашей Анечки Штольман. — А ее брат! — Прошепелявил полным ртом Митя, который всеми силами хотел тоже поучаствовать в разговоре. Хотя это и мешала огромная плюшка, которую он старательно старался побыстрее разжевать. — Ну конечно, — девушка весело рассмеялась, потом взрослым тоном, как учительница, которая объясняет классу непонятную задачу, произнесла: — Ты мне сказал, что тебя зовут Дмитрий Яковлевич Штольман. А у нас в классе учится Анна Яковлевна Штольман. Кем вы друг другу приходитесь? — Братом и сестрой! — громко закричал сын, словно и в действительности решил первым страшно трудную задачку. Анна помешивала ложечкой сахар в чашке. Какая милая девушка… И тут ее осенило: вот кто была та гимназистка на углу проулка! Она тоже была ученицей Аниного класса! И само собой вырвалось: — С одной вашей соученицей произошло несчастье? Девушка даже не удивилась, видимо это замечание полностью ложилось на ее собственные мысли: — Да с моей подругой Анастасией Огурезовой. Полиция говорит, что ее убили. — Не волнуйся, — Митя, наконец, справился со своей плюшкой и теперь мог полноценно для себя участвовать в разговоре, — мой папа — знаменитый сыщик, он все выяснит и найдет убийцу. Девушка теперь уже совсем печально улыбнулась и вздохнула: — Я знаю, я так всегда завидовала твоей сестре, что у нее такие замечательные родители. Митя покровительственно накрыл ее руку своей ладошкой и произнес как взрослый: — Надо гордиться своими родителями. — Да, только не всегда это получается. Вот это нас с Огурезовой Настей и сблизило. И из ее глаз полились слезы. Они лились нескончаемым потоком, попадая в остывшее какао и просто на стол. Анна многозначительно посмотрела на сына, и тот, увидев ее строгое лицо, закрыл рот с рвавшейся наружу фразой. Разговор принимал неприятный, но очень важный оборот. Она подвинула девушке свою чашку с чаем. — Вот выпейте, успокойтесь. Расскажите, что вас сблизило? Та сделала большой глоток и заметно повеселела. — Тогда я начну с того, почему я влюбилась в вас, вернее в вашу семью — поправилась она. — Во всех знакомых мне семьях родители отец и мать существуют как бы в разных мирах. Мать главная в семье. И какая это будет семья, какие в ней будут взаимоотношения друг с другом, какие будут интересы — все зависит от матери. Отец обеспечивает их материальное благополучие, а они обслуживают его физические потребности. Больше ничего эти два мира не связывает. У отца в его мире свои дела и обязательства, свои удовольствия, свои тревоги и волнения, но о них никто в семейном мире не имеет понятия. Здесь Анне очень захотелось ее перебить и начать жаловаться, что и от нее муж норовит все скрыть: самые любопытные, самые загадочные сведения про убийства она практически выцарапывает из него наперекор его желанию! Потому что тот под выдуманными предлогами и надуманными опасениями всегда старается держать ее подальше от своей работы. Но сдержалась и хорошо, что не перебила, потому что девушка продолжила: — Я однажды видела вас в этой кондитерской. Вы пришли вместе с Яковом Платоновичем. Это старательно выговоренное имя вместе с отчеством показало, что для ее собеседницы муж был действительно явлением необычайным, не посторонним, что она уже относилась к нему как к хорошо знакомому человеку… — Вы весело обсуждали, выбирая то одно, то другое, смеялись. Митя крутился, играл с сахарницей, а Яков Платонович вместо того, чтобы, как все знакомые мне мужчины, раздражаться на эти женские и детские глупости или снисходить до них, или вообще чувствовать себя неловко, или безразлично — смотрел на вас с такой улыбкой, с таким обожанием… Сильный, умный мужчина восхищался, любовался и наслаждался своей семьей. Наверное, это и называется любовью. Девушка опять всхлипнула. — Никогда, никому из людей не было так хорошо просто от факта моего присутствия. Потом, наверное, увидела немой вопрос в глазах Анны и объяснила: — Я всегда знала, что я сирота. Меня воспитывают приемные родители. Мой приемный отец — судья Симаков. Он никогда меня за руку не брал, пока я была маленькая, никогда по голове не погладил. Я к нему даже приблизиться боялась. Он редко бывает дома, хотя я бы хотела, чтобы бывал еще меньше. Девушка почему-то нахмурилась, сердито махнула головой, словно отгоняя что-то неприятное, и продолжила: — Жена его, моя приемная мать, любит меня, за это ей большое спасибо. Но она женщина из простых, не равная ему по положению и воспитанию, поэтому и у себя в доме чувствует себя как его служанка… Ко мне относится с обожанием, конечно, но как нянька, а не как мать… Когда я смотрела на вашу семью тогда в кондитерской, я поняла, почему ваша Анечка такая смелая, такая уверенная в себе во всех своих словах и поступках. Не самоуверенная, а уверенная, безбоязненная. Вы понимаете меня? Она всегда чувствует вашу любовь. Именно вашу, родительскую, а не просто материнскую. Любовь, восхищение, уважение отца — это так важно для нас… Анна вдруг подумала, что, наверное, ее девичье бесстрашное поведение, которое так раздражало Якова, а иногда вообще вводило его в ступор, было вызвано тоже именно этим: той безграничной любовью, которую испытывали к ней ее собственный отец, ее дядя Петр Иванович, да и, что греха таить, сам Яков Платонович. Безрассудно бросаясь в авантюры, попадая в самые страшные затонские дебри, она никогда не испытывала страха, потому что в глубине души всегда была твердо уверена, что ее спасут, вызволят. Спасут и вызволят эти умные и сильные мужчины, которые ее любят… Но что там ее собеседница хотела еще рассказать про убитую? Как ее там звали? Настя Огурезова? — А что у вашей подруги? Почему вы с ней чувствовали себя близкими? — Да поначалу нас это и сблизило. У Насти свое несчастье — ее отец умер, когда она была совсем маленькой девочкой. У матери осталось на руках еще двое младенцев — ее братьев, ей вообще всегда было не до Насти. Еще и бедные они очень… Девушка замолчала и вдруг словно опомнилась, покраснела и засобиралась: — Вы простите меня, мне давно пора, что-то я с вами разговорилась. Возникшую неловкую паузу скрасил Митя. Он встал со своего стула и сказал: — Я вырасту, окончу гимназию, женюсь на тебе, и тогда ты будешь счастливая-пресчастливая. Честное-пречестное слово, я обещаю тебе, что буду таким же мужем, как мой папа…