Брошь императрицы

Нет, ему определенно не везет: прямо нос к носу столкнуться с женой! Он досадливо хмыкнул и толкнул входную дверь, обитую грязным коленкором. И здесь же непроизвольно задержал дыхание, так как в нос ударил резкий и тяжелый дух старого жилья и кипящей стирки. Комната была одна и достаточно просторная, хотя и совмещала в себе несколько: кухню, спальню, столовую и будуар. Кухню представляла плита, столовую - стулья и колченогий стол, спальней служил огромный топчан, застеленный пестрым одеялом. Но вот будуар был настоящим произведением искусства. Стены, которые к нему примыкали, были затянуты тканью в мелких розочках, нежная кружевная занавеска отделяла от остальной комнаты девичью кровать всю воздушную от кружев и рюшей, рядом с кроватью стоял аккуратный комодик с зеркалом и высились пирамиды баночек, пузыречков и флакончиков. Хотя все это он разглядел уже позже, потому как с порога вместо приветствия его огорошили фразой: — Чего надо? У плиты стояла женщина в поношенном платье и, подбоченясь, смотрела на него недобрым взглядом. Понимая, что это хозяйка этого с позволения сказать жилища и мать убитой гимназистки, он, стараясь перевести разговор в доверительное русло, приветливо произнес: — Здравствуйте. Позвольте спросить вы госпожа Огурезова? Но женщина была неумолима в своей нелюбезности: — Была госпожа — да вся вышла. С чем пожаловали? Ну, что же перейдем в деловую плоскость: — Меня зовут Штольман Яков Платонович. Я веду частное расследование смерти вашей дочери. И хотел бы поговорить с вами. Но его грубо перебили: — Некогда мне с вами праздные разговоры вести. У меня младшие не кормлены. Взмах огромной деревянной ложкой куда-то в угол, к себе за спину. Он присмотрелся в указанном направлении и разглядел в полутемном углу две сгорбленные фигурки, которые при словах женщины зашевелились, подошли к столу и оказались мальчиками одетыми очень бедно, практически нищенски. Женщина поставила перед каждым плошку, в которой дымилось что-то внешне похожее на суп. Внешне, потому что запах от этого варева был совсем не аппетитный. Яков инстинктивно потянулся рукой в карман, чтобы достать кошелек, но потом вспомнил, что на днях угощал сынишку конфетами и несколько штук еще лежали и ждали своего часа в саквояже. Он присел на стул и достал лакомства. Мальчишки, не сводя жадных взглядов с цветных оберток, прикончили содержимое своих плошек и только после этого посмотрели на гостя. — Угощайтесь, — Штольман пододвинул к каждому из них по конфете, предусмотрительно прикрыв остальные рукой от жадных глазенок. Ему показалось, что конфеты исчезли вместе с обертками, так быстро они были отправлены в голодные рты. Штольман испытал приступ острой жалости сильного умного человека, ощущающего свою беспомощность изменить положение наблюдаемых вещей. — Ну что, молодые люди, будем знакомиться. Меня зовут Яков Платонович. А вас как звать величать? Тоненькие голоса откликнулись: — Васька… — Колька… — Ну, вот что, господа Василий и Николай, ответьте мне честно, часто обижали свою сестру? Мальчишки переглянулись. — Не, — протянул тот, что постарше, — она так дралась, если что не по ней, что мы ее боялись. — Да, — подхватил младший, — мне, когда искала свою брошку, клок волос из головы выдрала, до сих пор болит… И он непроизвольно потянулся к темечку. — Какую она брошку искала? — встрепенулась их мать, на секунду оторвавшись от бака с кипящим бельем, за которым она внимательно следила. — А мы знаем? — захныкали мальчишки хором. — Как пришла из гимназии, полезла по своим коробочкам что-то искать и давай нас костерить, а мы и не брали у нее ничего. Мать почувствовав, что дело принимает неприятный оборот, включилась в разговор: — Вот что, господин хороший, я вам скажу. Вы моих мальчишек не трогайте. Они маленькие, мало ли что наболтают. Вы меня спрашивайте. Штольман взглянул на нее внимательнее. Исхудалое лицо, тяжелый взгляд и неприятно загнутые вниз уголки рта. Как разговорить эту измученную женщину, чтобы она сама, не таясь, все рассказала? Он пододвинул мальчишкам оставшуюся у него под ладонью кучку конфет: — Ешьте. Вы эту брошку видели? Тот, что постарше протянул руку, сгреб все себе, а потом, видимо, пересчитав про себя, отделил половину брату. Нет, не половину, на одну конфету в той отделенной кучке было больше. Маленький, не отводя взгляда от этих манипуляций, ответил: — Нет, не видели. Мы вообще к ее углу не подходим. Она прибежала, стала наряжаться, перед зеркалом вертеться, а потом ну эту брошку искать и на нас с Колькой кричать. А потом убежала. А после полиция пришла. Последние слова он договаривал, отправляя конфету в рот. Их мать положила на стол натруженные руки и обреченно вздохнула. — Что вы к этой брошке привязались? Не трогали мы у Насти ничего и, откуда у нее эта вещь, мы не знаем. Не делилась она со мной ничем, хотя я мать ее, да и мне спрашивать ее было не о чем. Живем мы, сами видите, с хлеба на квас перебиваемся. Пенсия у меня после мужа маленькая, мне троих детей не поднять. Хорошо, что Настю на казенный счет в гимназии учат… Учили, — поправилась она и опять вздохнула. — А дневников, записей каких ваша дочь не вела? — Какие такие дневники, господин хороший? О чем ей в этот дневник писать, какие такие великие события записывать? Полицейские приходили, весь ее уголок переворошили, потом я еле-еле порядок навела. Хорошо, что Настя не видела, как они у нее набезобразничали. — Но все-таки вы своей дочке вот какое отдельное место в комнате выделили. Все у нее тут такое… Штольман не договорил, как она его перебила: — Кто ей что выделял? Помилуй бог! Она сама сказала, что теперь здесь будет стоять ее кровать, сама себе все устроила и денег на эти вещи у меня ни копейки не попросила. Наоборот, последнее время мне немного стала помогать. Я уж, грешным делом, обрадовалась. Думала, что жених какой-никакой у нее завелся, что замуж выйдет, мне легче будет. — Почему вы решили, что жених? Вы ее с кем-то видели или она сама рассказывала? Женщина задумалась — Нет, ни с кем ее не видела, и она ни про кого не говорила. Это вы правы. Тогда, значит, уроками стала зарабатывать. Она несколько раз говорила, что уходит на урок, а после урока приносила нам вкусной еды, конфет. — Да, да, — заверещали мальчишки, которые продолжали сидеть за столом и теперь старательно разглаживали оставшуюся от конфет обёртку, ловко складывая из нее замысловатые фигурки, — однажды принесла булки с ветчиной. Вкуснятина! А их мать горестно простонала: — Господи, что я теперь делать буду? Как мне мальчишек поднимать? Только-только полегче стало… Мда, все его версии, что причиной смерти была семейная ссора, улетучивались в туманной дали. Хотя крепкой сплоченности семья не продемонстрировала, и мальчишкам немало доставалось от старшей сестры, но мотивов для убийства он не нащупал. Поэтому собрался уже уходить, и тут неожиданно из-под Настиной кровати выкатилась, сверкая гранями, какая-то круглая вещь, а следом за ней метнулся к входным дверям какой-то до боли знакомый серый клубок. Но разбираться, кто это, Штольману было недосуг, потому что внимание его привлек блестящий предмет, хотя мальчишки с визгом бросились за серым клубком: — Кот, держи его! Мать их от изумления пребывала в каком-то ступоре. Штольман вытащил носовой платок, наклонился и бережно завернул в него поднятую с пола вещицу. — Позвольте, господин хороший, что это вы в моем доме распоряжаетесь? Что вы там нашли? Хозяйка, вмиг позабыв свои горести, уперла руки в боки и, казалось, готова была горло перегрызть… Яков Платонович медленно подошел к столу и положил перед ней платок со своей находкой. — Вам знакома эта вещь? Женщина даже руки убрала под стол, только головой водила, разглядывая драгоценность: — Дорогая, наверное… Целое состояние… Кто же это Настьке так расщедрился? Штольман все так же с напором повторил: — Вам знакома эта вещь? Женщина с трудом оторвала взгляд, словно прощалась с блеснувшими на миг надеждами на материальное благополучие: — Вы думаете, это из-за нее Настю убили? Из-за этой брошки? — потом подняла на него глаза — Нет, не видела я у дочери этого, иначе спросила бы обязательно. Не по чести нам такие вещи иметь в нашем доме. И, удивительное дело, Яков Платонович сразу ей поверил. Тяжелая безотрадная жизнь измотала и высушила эту женщину, но последние минуты показали, что рассуждала она здраво и логично, сразу обо всем догадавшись и ответив даже на незаданные вопросы. А вещь была ему знакома. До камешка, до завитка. Только как она попала в этот дом? Ладно, разберемся! Он аккуратно снова завернул брошь в платок и положил в кармашек саквояжа. — Разрешите откланяться… Женщина ничего не ответила, отвернув голову к окну, она смотрела невидящими глазами на двор в тяжелой задумчивости. Когда он, наконец, вернулся домой, то… понял, что лучше бы не возвращался! Анна носилась по комнатам с такой скоростью и в таком состоянии духа, что впору было ей предложить позаимствовать метлу у дворника Василия… Но произносить свое предложение он не решился, тогда, действительно, наверное, лучше бы было сразу ехать в Петербург и переночевать в гостинице. Поэтому он затаился в спальне, и когда она завернула туда за какой-то только ей известной необходимостью, ловко захлопнул дверь, подпер ее спиной и развернулся к жене с видом сокрушенным, но в тоже время совершенно невиновным. — Ну, что я могу сказать? — он развел руки в разные стороны и всплеснул ими, — только одно: прости, родная, но так получилось. Ответом было яростное шипение пополам с издевкой: — Ах так получилось? Совершенно случайно? Он все также, не отходя от двери, чтобы она не дай бог не выскользнула, повторил: — Абсолютно случайно. Жена стояла в глубине спальни, отвернувшись от него к стене, и менять дислокацию не собиралась… Чтобы ей такое сказать, чтобы она приблизилась? Вот тогда… Ну, в общем, он знал, что будет тогда. — Анечка, я прошу у тебя прощения. Она понеслась на него как фрегат, так что волосы развивались за спиной, как паруса этого фрегата: — Ты подлый, мерзкий, беспринципный тип, я никогда тебя не прощу! Ты слышишь? Никогда! И затрясла кулачками у него перед лицом. Он одной рукой крепко прижал ее к себе, а другой поймал особенно близко вертящийся около его лица кулачок и стал разжимать пальчики, целуя их попеременно со словами. — Даже если я — поцелуй — покажу тебе — другой поцелуй — одну важную — поцелуй следующего пальца — улику? Пальцы разжались сами, а рот в изумлении приоткрылся: — К-какую улику? Ты нашел улику? Опаньки! Купилась! Самое главное сейчас сохранять серьезность, а то ведь обидится уже по-настоящему, а другой улики у него нет. — Вот посмотри. — Он подвел ее к шкафу и достал из кармашка саквояжа завернутую в носовой платок брошку. Анна притронулась к камням, провела пальцем по золотому ободку. — Это из-за этого была убита девочка? Уже без капли какой бы то не было насмешки или снисходительности он сказал: — Пока не знаю, Анечка, но мне кажется, что нет. Эта вещь улика от давнего дела, но то, что она всплыла сейчас — это неспроста. Может она стала запускающим механизмом нового преступления. Пойдем ко мне в кабинет, там уже собрались твой отец и Кошкин. Все и обсудим. Обещаю тебе, ты услышишь много интересного. — И я буду на равных с вами участвовать в дальнейшем расследовании? В голосе жены еще слышались нотки недоверия. Что ж неудивительно? Не удалось ему закончить с расследованием до вечера, теперь от нее будет все сложно скрыть. Самое главное, что она перестала сердиться. — Конечно, моя дорогая. Мы даже Аню позовем. Тут уж в жене взыграли материнские инстинкты: — Ребенка-то зачем пугать? — Она также обидится, как и ты, если мы будем скрывать от нее. Она все равно все самое главное уже знает, ведь убитая училась с ней в одном классе. И внутренне вздохнул: «Тяжела ты, шапка Мономаха. Прямо хоть семейное бюро расследований открывай!»