Брошь императрицы

Она шла, стараясь приноравливать свои небольшие шаги к размашистым шагам мужа. Даже юбку правой рукой подхватила повыше, чтобы воланы не путались под ногами и не сбивали шаг. Другая ее ладонь нежилась под локтем мужа, она даже перчатку сняла, чтобы быть к нему поближе. На улице раннее утро, даже дворники еще не выходили со своими метлами. И извозчики спят уверенные, что никого из чистой публики в такую рань не дождутся. Вот и приходится им с Яковом пешком идти к дому судьи. Шла и перебирала в памяти события вчерашнего дня. Вечером муж отправил официально через полицию, найденную в доме Огурезовых брошь, оформив ее как нечаянную находку. Анна услышала, как Спицын рассказывает это Кошкину со своими сетованиями, что, мол, Якова Платоновича, наверняка, рады были бы лично видеть во дворце с драгоценной находкой, а он только пакет надписал и был таков. Так вот, она сразу поняла, что муж не хотел ни врать, ни скрывать, ни вообще попадать в неловкое или двусмысленное положение, скрывая или утаивая от уважаемой им Марии Федоровны детали раскрываемого дела. Поэтому быстро подошла к молодым людям и, пока Яков не слышал, строго-настрого запретила обсуждать действия своего мужа. На общем совещании за столом она долго уговаривала их следственную бригаду, что все нити произошедшего завязаны на судье. Труднее всего было объяснить отцу. Папа так до конца и не поверил, поэтому участвовать отказался. Яков, на удивление, отнесся с большим пониманием к подобному проявлению корпоративной и сословной солидарности и даже с уважением пожал руку отцу, прощаясь с родителями перед сном. Решили, что Кошкин сегодня утром еще раз съездит к доктору и получит от того уже два заключения по трупам: девицы Огурезовой, и судьи Семакова. Потому как, читая, опус составленный Спицыным, Яков весело хмыкал, а потом бережно его разгладил и сказал, что оставит себе на память. А потом уже совсем ночью появился этот несчастный Степан. Как ему удалось сбежать из-под стражи, как он нашел в темноте их дом, как вообще догадался, что только они смогут ему помочь — бог ведает. Степан объяснять отказывался, а они и не пытали, потому как эти сведения не были уже важны. Но вот слова о том, что Степан ждал свою дочь под ее окном, курил и никуда не уходил, заставили мужа задуматься, а потом отправить дворника Василия с запиской к Спицыну. Чтобы тот, с самого раннего утра осмотрел тот самый угол дома и, это была самое важное в поручении, собрал и пересчитал все окурки, которые там найдет. — Понимаешь, — объяснил Яков Анне, — на выкуренную папиросу приходится примерно минут десять-пятнадцать. Вот, если Спицын насобирает примерно десять-двадцать однотипных окурков, это значит, что Степан действительно стоял на своем посту часа полтора-два и в убийстве судьи не может быть замешан. Это, практически, алиби. Они шли по сонному еще городу, солнце только поднималось над гатчинскими лесами. Утро было такое теплое, такое славное, если бы не печальное событие, которое вывело их. Анна Викторовна вспомнила, что ей так и не удалось уломать Якова на свой вариант «распределения ролей» в предстоящем им сейчас деле. Она хотела сама поговорить с женой судьи, потому как дух явно указывал на нее, как на причину своей смерти. В то время как привидение убитой девушки-гимназистки демонстрировало такую ярую ненависть к Симакову, что это тоже явно было неспроста. Но Яков стоял на своем твердо: ее дело было вывести из дома судьи их приемную дочь до начала его разговора с ее матерью, привести девушку к ним в дом к ее настоящему отцу. Конечно, по-человечески, позиция Якова была справедлива и оправдана. У девушки хватало уже стрессовых ситуаций, и выход из них без вреда для ее душевного здоровья был в одном — встрече с по-настоящему любящим ее человеком, ее отцом, который коротал сейчас время у них в кладовке. В глубине души Анна понимала, что покладистость мужа в ее предложении пойти с ним в дом судьи была, на самом деле, связана с тем, что он не хотел, чтобы девушку сопровождал полицейский чиновник. В то время, как она, Анна Викторовна, как хорошо ей знакомый человек, не вызывая у гатчинских обывателей никакого лишнего интереса, спокойно повезет девочку к ним домой. Но, как говорили древние, мудрость уменьшает количество жалоб, но не сами душевные страдания… Поэтому… Поэтому у нее на душе скребли кошки, что ее-таки отстранили от самого интересного. Дом судьи Симакова встретил их гробовой тишиной и даже незакрытой входной дверью. В комнатах все вещи были сдвинуты со своих мест, на полу валялись какие-то бумажки и прочий сор, на коврах отпечатались следы грязных ботинок и сапог. Анна и Яков Платонович ходили чуть ли не на цыпочках, потому что любой шорох раздавался грохотом в пустых комнатах, создавая совсем невыносимую атмосферу. Они прошли весь первый этаж, так и не встретив ни души. На кухне не теплилась печь, и закуток кухарки тоже был пуст. Они снова вышли в прихожую и стали подниматься по узкой лестнице на второй этаж. На самой верхней ступеньке проход загораживал какой-то бесформенный мешок. Штольман попробовал тронуть его, но мешок вдруг зашевелился и оказался немолодой уже женщиной, с заплаканным лицом и растрепанной прической. — Что вам здесь надо? — огорошила она их вопросом, с трудом поднимаясь со ступеньки, придерживаясь за перила лестницы. Яков Платонович хотел было ответить, но Анна крепко сжала ему руку, подавая знак, чтобы он все-таки предоставил дело ей. — Доброе утро, мадам Симакова. Женщина угрюмо кивнула, а на лице мужа Анна с удовлетворением отметила глубочайшее изумление, которое он просто не успел скрыть. Она, между тем, продолжала: — Меня зовут Анна Викторовна Штольман. Я знаю, что у вас в доме вчера произошла страшная трагедия. Мой муж ведет расследование по этому делу. Женщина, глядя на Якова, испуганно попятилась и потом без сил опять опустилась на ступеньку, прошептав: — Полиция? Анна загородила его от глаз несчастной, а потом махнула рукой, чтобы он отошел подальше вглубь лестничной площадки. Сама же присела рядом с женщиной, не переставая говорить, успокаивающе объясняя: — Нет не полиция, частное расследование. Мой отец очень хороший адвокат. Я обещаю, что вам будет оказана самая лучшая защита. Только для этого вы должны нам рассказать все, без утайки, что произошло здесь. Женщина упрямо отрицательно замотала головой. Но Анна, взяв ее за руки, продолжала говорить с глубоким убеждением в голосе: — Я все знаю. Я знаю, что это вы ударили судью подсвечником по голове, знаю, что напоили его чем-то, почему он не смог вам сопротивляться. Только не понимаю причины, отчего вы это все сделали? А без этих сведений, никакой чудо-адвокат вам не поможет. Женщина сначала с ужасом слушала ее, а потом разрыдалась: — Я ее защищала. Понимаете? Она — самое дорогое, что у меня есть. После всего того, что я узнала и услышала это больше не мой дом, не моя жизнь, у меня осталась только моя девочка. А он и ее хотел отнять у меня. Анна нежно и терпеливо, как умела только она одна, продолжала задавать вопросы: — Почему вы решили, что судья хочет у вас отнять Соню? — Я слышала их разговор. Анна специально не называла судью Симакова ни мужем, ни по фамилии. Только он или судья. Что-то ей подсказывало, что-то, что произошло здесь, изломало эту женщину так, что она внутри себя покончила, отринула от себя прежнюю жизнь с прежними ценностям и привязанностями. Она убила не мужа, а чужого человека. Возможно страшного человека… — Разговор судьи с… кем? Женщину прямо передёрнуло, но она все же ответила: — Она пришла накануне разодетая, как девица на выданье. Пришла, как хозяйка, отодвинула прямо у порога меня плечом и вошла. Раньше она была здесь несколько раз, приходила к Сонюшке, но всегда вела себя очень скромно, тихонько уходила к Соне в комнату, боясь, что он ее заметит и выгонит. Он не любил чужих людей в доме. А теперь прошла прямо к нему в кабинет… — Вас это изумило? — Удивило. Поэтому я и осталась. Обычно я всегда уходила к себе, когда к нему люди приходили: не мое это дело, да и не понимаю я ничего в судейских делах. Женщина замолчала, а Анна очень жалела, что не спросила заранее у отца ее имени. Симаков, наверняка, представил ему свою жену, папа что-то рассказывал… И у Якова не спросишь — вмиг пропадет вся доверительность разговора. А женщина смотрела перед собой пустым, невидящим взглядом и только тихо качалась из стороны в сторону, как иногда это делают люди, находящиеся в крайней степени горя или отчаяния. Анна совсем шёпотом все же спросила: — А теперь вы поняли? Женщина зло и горько усмехнулась: — А что ж тут было не понять? Она так все прямо ему и сказала, что знает про его намерения насчет Сони. А потом добавила, что только зачем ему мучиться с этой дурочкой, которая ни его самого, ни его милостей не ценит. Вот перед ним стоит она такая же молодая, образованная, воспитанная, красивая только с ней у него не будет ни проблем, ни слез, ни прочих девичьих глупостей. Она, наоборот, будет ему благодарна и вообще… Женщина повернулась к Анне, а в глазах уже не было отчаяния, а была решимость, какая, наверное, появилась в ней в тот миг, когда она осознала, о чем идет разговор в кабинете судьи, о каких намерениях, о каких благодарностях. — И вообще, — не стесняясь, говорит эта дрянь, — мне всегда нравился этот дом, и я всегда представляла, как буду в нем хозяйкой. Анна, будучи женой и матерью, вдруг осознала, какая пропасть человеческой мерзости разверзлась перед этой несчастной женщиной. А та все продолжала говорить: — У меня все похолодело, но я все ждала, что он раскричится, затопает ногами, как бывало на меня, когда я что-то несуразное скажу. А он — нет! Я слышу, встал из-за стола, наверное, к ней подошел. «Какое предложение, — говорит, — неожиданно приятное». И дальше продолжает: «Только здесь, — говорит, — неподходящее место для его обсуждения. Давайте встретимся за городом на объездной дороге через час-полтора, там все обговорим без помех. Позвольте я вас, дорогая барышня, сам провожу до дверей, чтобы жену не беспокоить». У меня прямо ноги подкосились, я так и присела на пол, хорошо, что стол с длинной скатертью меня скрыли, когда они мимо проходили, а то я сама никуда уже спрятаться не могла, потому как меня ноги не слушались. Так и просидела на полу, пока он не ушел. А потом Сонюшка из гимназии воротилась, я ее обедом кормить стала. А у самой все из рук валится, в себя прийти не могу. А вечером, уже темно было, и он сам возвратился. Я у Сони сидела, она уроки гимназические учила. Поднялся к нам, чего никогда раньше не было, посмотрел на Соню, на меня, взгляд звериный, нехороший, ничего не сказал и ушел. А утром к нему господин пришел. Я опять никуда не уходила из комнаты и слышала, как они говорили в кабинете, что подругу Сонину убили. Анна тихо вставила: — Это мой папа приходил. — Да? — удивилась ее собеседница. А потом заметила, — Положительный такой господин. Только после его ухода мой-то совсем как с цепи сорвался. Забегал по комнатам, стал вещи в дорожный баул собирать… Кричит: «Когда Софья придет?» И тут я поняла, что мне надо действовать. Я хотела, чтобы он заснул, а мы бы с Сонюшкой в это время куда-нибудь спрятались, а потом уехали. У меня осталось несколько порошков снотворных. Но он то ли не весь чай выпил, куда я их намешала, или средство потеряло свою силу. А может что-то действовать стало не так, потому что вместо того, чтобы заснуть, он как безумный схватил Соню, — она только возвратилась с уроков — потянул за собой… Сонюшка упирается, кричит, я помогла ей вырваться, она побежала на улицу, он за ней. Я не знала что делать… Но я должна была его остановить… Женщина замолчала. Но Анна уже и так все поняла: — Вы взяли подсвечник… Она посмотрела на нее недоуменно: — Да? Это был подсвечник? Я не помню… Помню что-то тяжелое… Потом нашла Соню, она лежала в кустах, вся дрожала, такая заплаканная и несчастная. Я привела ее домой, уложила в кровать, дала остатки порошка, моя детка заснула, и я теперь ее сторожу, чтобы ее никто не побеспокоил, и так пострадавшую выше всякой меры… Она тяжело вздохнула: — А теперь вот вы пришли… Анна пыталась найти подходящие слова, чтобы успокоить, а не разрушить, не убить окончательно эту женщину, пережившую такое тяжелое душевное потрясение. Она крепко сжала ее ладони, которые до сих пор держала в своих руках: — Моя дорогая, у меня хорошая весть по поводу вашей Сони. Нашелся ее отец. Ее настоящий отец. Он ждет Соню у нас дома. Он ее очень любит и жаждет, наконец, увидеть. Ее собеседница молчала. Анна тоже не ходила слов. И вдруг та разжала губы: — Ну, вот и хорошо, вот и славно, что так все устроилось. А то меня мучила совесть, что я оставляю свою девочку одну-одинешеньку на белом свете. Ваш муж поможет мне в полиции? Все правильно написать, что они потребуют? Яков выступил вперед и протянул обе руки, одну, чтобы помочь подняться со ступенек Анне, другую, чтобы помочь жене судьи. Взяв последнюю аккуратно и с уважением под руку, он спустился вместе с ней вниз по лестнице, тихо уговаривая: — Пойдемте, моя дорогая. Моя жена Анна Викторовна заберет девочку к нам в семью, и обещаю вам, что ваша Сонечка ни слова не услышит о печальных обстоятельствах, случившихся в этом доме. Обещаю вам, что мы оградим ее от нежелательных слухов и новостей. А новые счастливые впечатления, связанные с ее настоящим, и, самое главное, любящим отцом помогут ей забыть все то, что напугало ее. Анна наблюдала эту сцену с нескрываемым восторгом и гордым изумлением. Какой же чудесный муж ей достался! Какой он тонкий психолог и благородный, достойный человек. Как ей повезло в жизни! И, самое главное, тут она чуть не заулыбалась от ощущения счастья и удовольствия, как чудесно, что он позволил ей самой поговорить с женой судьи. Ведь никто так не может понять женщину, как сама женщина, правда? *** Встреча отца и дочери была такая трогательная и душевная. Глядя, как отец нежно гладит волосы своей вновь обретенной дочки, Анна с Марией Тимофеевной даже всплакнули. А к вечеру вернулся Яков, и привез записку к Степану от Марии Федоровны. Оказывается, императрица после вынесения приговора и отправки его по этапу в Сибирь, нашла его жене своей верной служанке место в хорошей семье где-то на Юге России. Поэтому на следующий день, не откладывая, Сонечка с отцом уехали к ней, подальше от гатчинских пересудов, сплетен и тяжестей судебных заседаний.