Брошь императрицы

И какой такой чудак назвал нас бессловесными существами? Какие мы бессловесные?! Во-первых, у нас есть хвост. Хвост расскажет о чувствах собаки лучше любого оратора. Потом мы можем скулить, стонать, рычать, повизгивать, лаять и прочее и так далее. А потом, самое главное, у нас же есть глаза. Глаза! Глаза, глядя в которые, любые хозяева сразу же поймут без всяких слов и красочных эпитетов, какая любовь наполняет наше сердце, как нам стыдно быть попрошайкой, но одновременно, как хочется нам съесть этот кусочек, и этот тоже… а уж тем более вон тот, что лежит на хозяйской тарелке… А потом, потом я раскрою вам страшную тайну. Только никому не говорите. Мы все чувствуем и понимаем без слов и объяснений. У людей это свойство животных исчез вместе с хвостом, а у нас, у собак, остался и развился только сильнее в направлении понимания того, что происходит с нашими хозяевами. Вот, например, сейчас я обхожу дом с обычной для себя миссией: проверить перед сном все ли благополучно. Так мне не надо стучаться в дверь, заходить, задавать вопросы, спрашивать… Все, что происходит за дверью, мне и без того понятно открой эту дверь настежь или запри на четыре замка. Тихо… За дверью хозяев происходит что-то хорошее. Тихо, тихо идем дальше, выбирая место по коврам, чтобы когти не грохотали и, если вдруг что, можно было бы легко убежать. А то на этом натертом полу ноги плохо слушаются и разъезжаются почему-то. За дверью стариков кто-то беспокойно ходит, слышен голос старшей хозяйки: — Виктор, ну угомонись уже! Ложись спать! Что тебя так встревожило? Все же закончилось. Или нет? Скрип — старший хозяин присел, наверное, на кровать. — Понимаешь, Маша, страшный это случай. И показательный… Разброд в обществе колоссальный. Мы, живя в своей глубинке, всего этого не замечаем, только в газетах прочтем: стачки, баррикады, рабочие и крестьянские выступления. Еще эта война японская неудачная, какой дурак ее затеял? — Витя, успокойся, пожалуйста, ты же всегда старался держаться подальше от политики! — Маша, держись не держись, а политика тебя достанет. Никуда от нее не убежишь. Но не в политике дело! Вон в Европе тоже политика. Но какая-то цивилизованная, что ли. А у нас, как говорил Пушкин, сплошной «русский бунт бессмысленный и беспощадный». Эта бессмысленность и беспощадность заражает всех, как моровое поветрие. Страшно за детей. — Витя, не пугай меня. У Анечки все благополучно. Замечательная семья. Вспомни, как я была поначалу против Якова. Сейчас даже смешно вспоминать. И как все благополучно устроилось. Не волнуйся, дорогой, так всегда бывает в жизни — чем хуже все начинается, тем лучше закончится. — Нет, Маша, — опять торопливые шаги, — ничем хорошим это не кончится, помяни мое слово! Когда Константин Бальмонт поэт, интеллигент, тонко чувствующая душа, сочинитель изящных сонетов начинает писать такие строки «наш царь Мукден, наш царь Цусима, наш царь — кровавое пятно» и называть самодержца всей России висельником, предрекая что «кто начал царствовать — Ходынкой, тот кончит — встав на эшафот» — это уже такой край, такой ужас, что просто в голове не укладывается! Ой-ой-ой! Пойду я от них. Сейчас старшая хозяйка опять нервничать начнет. А когда она нервничает — лучше держаться от нее подальше. Фырчит хуже нашей кошки Янины Платоновны! Младший хозяин спит. Ух, и набегались мы с ним за эти дни и особенно сегодня вечером, пока все домочадцы свое расследование затеяли. Даже у меня лапы побаливают. Спи, товарищ мой любимый! Крепко спи! А что за странные звуки у младшей хозяйки? Поскребемся… Ну открывай скорее!.. Рука соленая, лицо соленое! Я так тебя люблю! Люблю! Не плачь! Давай слезы полижу! Не плачь! Вздыхает: — Ах, Поля, собачка моя дорогая, ничего-то ты не понимаешь! Опять покатились соленые капли… Ну, куда это годится! Все я понимаю, все! И что он хороший, и что любит тебя — я все знаю. А раз любит, то все устроится, не плачь моя милая. Меня не проведешь, я все чую, я же ищейка, полицейская собака. У меня нюх, знаешь какой! Я еще маленькая была, а все равно ни у кого из наших щенков такого нюха не было! Просто мне неинтересно было выполнять всякие скучные задания в этой полицейской школе собаководов. Кстати о нюхе. И чем это из столовой повеяло? Бужениной что ли? И кто у нас буженинкой балуется? Пойдем, дружочек мой, пойдем! Ничего так не успокаивает в сердечных бедах и горестях, как хороший бутерброд с толстым куском буженины. Я знаю, что предлагаю! На себе испробовано! Ага! Хозяева! Сидят, такие довольные и бутерброды уписывают за обе щеки. А у них там ребенок плачет! Вот привела вам — успокаивайте теперь сами, а то у меня плохо получается. Хозяйка сразу встревожилась: — Анечка, детка, почему лицо заплаканное? И ну обнимать ее. Но наша детка вывернулась, утерла слезки, встала перед ними и решительным голосом заявила: — Мамочка и папочка, я должна сказать вам одну очень серьезную вещь. Ох, я сразу с ней рядом села, чтобы ни одного слова не проронить, потому что больше всего на свете люблю про любовь слушать. Даже больше буженинки. Давай, детка, начинай! — Мамочка и папочка я решила учиться дальше. И для этого после окончания экзаменов прошу разрешить мне уехать в Париж поступать в тамошний университет Сорбонну. Хочу учиться на врача. Вот тебе и любовь! Хорошо, что я сидела, а то так удивилась, что даже про буженину забыла! А хозяин даже вроде как обрадовался. Обнял их и говорит: — Дорогие мои девочки, старшая и младшая. У меня тоже есть к вам предложение. А не поехать ли нам всей семьей пожить во Францию. Я вчера получил письмо от Петра. Он очень просит приехать, хоть ненадолго, помочь ему там в одном деле. А я думаю, раз Анечка в Сорбонне учиться собирается, то мы можем и задержаться. Хозяйка вначале так брови сдвинула, сердито выпрямилась, а потом как девочка засмеялась и мужу на шею бросилась: — К дяде! В Париж! Ура! Яков, я так люблю тебя! Поцеловала, а потом, глядя хозяину в глаза, лукаво стала выпытывать: — А что за дело у дядюшки? Он написал? Хозяин все также, не отводя от нее взгляда: — Написал, что подумывает все же организовать там свое детективное агентство, просит рекомендовать кого-нибудь из соотечественников посмышлёнее и понадежнее. Вот думаю, кого из моей молодежи предложить. А вы, дамы, к какой кандидатуре склоняетесь? Кошкина или Спицына? Анечка покраснела, а хозяйка, может, и хотела фыркнуть, но сдержалась и безразличным тоном ответила: — Андрей Андреевич предпочтительнее, — и тут же опять про свое, — дядя написал, что там стряслось? Убийство, да? Но хозяин, — он у нас как кремень — держал оборону крепко. Я знаю, как ни ластись, ни виляй хвостом, ни делай умильных глаз, если он считает, что сахар тебе вреден — ни за что у него не выпросить ни полкусочка. Поэтому подвел итог коротким замечанием: — Нет, никаких конкретных деталей. Только написал, что не доверяет бумаге, а расскажет при встрече, если мы соберемся. — Куда кто собирается? — это уже голос из-за двери, в которой появляется (здрасте вам, давно не виделись!) старая хозяйка. А за ней и старый хозяин. Я при их появлении и быстро шмыгнула под стул к Анечке маленькой и спряталась в подол ее ночной рубашки. А то эта, старшая хозяйка, опять начнет «животным» называть и громко так спрашивать стол или стул, и что это я тут делаю. Живу я тут! А стол и стулья молчат, конечно. Им-то что? Они деревянные, их даже грызть неинтересно. — Маша, присядь, тебе вредно волноваться, — старый хозяин ласково усадил жену. Я от греха подальше совсем вжалась в ковер: может, не заметит? — Рассказывай, Яков, что вы затеяли. — Папочка, — хозяйка оставила объятия мужа и тоже присела за стол, — дядя Петя зовет Якова во Францию, Анечка собралась учиться в Сорбонне, поэтому мы решили съездить ненадолго в Париж, разузнать что там и как. Старый хозяин строго так, из-под бровей глянул и недоверчиво произнес: — В Париж? К Петру? Ненадолго? —  Ненадолго, совсем-совсем на чуть-чуть. И пальчиком показывает, что мол, вот, на самую малость. Старый хозяин вздохнул, отодвинул от стола стул для себя и сел, тяжело так, как будто сделал трудную работу и очень устал. — Знаете что, дети, я вам скажу…- помолчал, словно слова застряли у него в горле и никак не хотят выходить, — отправляйтесь-ка вы надолго… — Витя… — это выдохнула старая хозяйка. И так она это сказала, так всхлипнула в конце, что даже я вылезла из-под стула, чтобы повилять ей хвостом. Вот ведь, хоть и вредный к животным человек, а тоже сердце имеет. Как она будет одна-одинешенька без нас жить? Заскучает, небось! Хотя, на самом деле, виляй я хвостом, или совсем превратись в ветряную мельницу — никто бы этого не заметил, потому как в комнате стало необычно тихо. Тихо- тихо. Так тихо, что запах буженины словно заполнил собой все закоулки и уголки. Этот запах звал и манил к себе… Никуда от него не спрятаться, не деться. Куда нос не поверну — везде он… Тем более, что ведь кусок-то так и остался лежать на подносе… Только привстань на задние лапы и вот он, у тебя перед мордой, у самых-самых зубов. Ну не выдержала я, простите, люди добрые! Грохот, хохот, крики и возгласы. Одним словом — тяжелый день тяжело и закончился. С тех пор я на буженину смотреть не могу.