Брошь императрицы

Господин Деми Штольма сидел у самого стекла витрины кафе, и с удовольствием наблюдал за проходящим мимо окон потоком нарядной и веселой берлинской публики, потягивая не спеша кофе из крошечной чашечки. — Да, — думал он, — только за этим стоило приехать в Берлин! Такого напитка он не пробовал давно. С тех самых пор как они покинули Европу и отправились в Америку. В Штатах варить кофе не умеют. А уж в Канаде, где он теперь обосновался, и подавно. Пьют какую-то бурду. И вот он — настоящий нектар, который можно назвать громким именем «кофе». Сюда в Берлин он приехал по коммерческим делам компании. Канадский электротехнический концерн, в котором он служил главным инженером, заключил с немецкой компанией Сименс контракт. По этому контракту немцы должны были производить турбины. Вот теперь он и летал между двумя континентами. Проверял технические характеристики и утрясал денежные вопросы. Надоело ему все это до чертиков! А тут еще сестра попросила выполнить поручение. Сестру он любил совершенно безумно, отказать ей ни в чем не мог. Почему безумно? Потому что это чувство вмещало в себя гамму совершенно различных движений души: восхищения, уважения, заботы, преклонения и массу всего другого, не поддающегося выражению словами. Он всегда видел сам себя человеком сдержанным, хладнокровным и практичным. Но один взгляд сестриных глаз — и он готов был достать ей звезду с неба, пожелай она этого. С зятем Андрэ отношения были отличные, он его уважал, считая отличным парнем, находя в нем только один недостаток: тот мог бы быть и построже со своей женой. А то она из него веревки вьет. Господин Штольма неожиданно усмехнулся. Потому что поймал себя на вдруг пришедшей мысли. А что это он вспомнил своих родственников? И выражения использует, пусть и в размышлениях с самим собой, какие-то старинные, словно из далекого-далекого детства: «луна с неба», какие-то «веревки»? Никогда он таких слов не употреблял. Свободно разговаривал на трех языках: французском, английском и немецком так, что во всех странах его принимали за своего и, считая себя гражданином мира, всегда держался подчеркнуто далеко от политики. Поэтому проезжая по странам и континентам не испытывая даже малейшего дискомфорта, а знакомства заводил, ориентируясь только на собственную приязнь. И, надо сказать, чаще всего этой приязнью были исключительно практические интересы. Он был абсолютно уверен, что миром правят деньги. И, если уяснить для себя это твердо, то никогда не будешь ни в чем не разочарован: ни в людях, ни в делах, ни в чувствах. Деньги не предают и не обманывают. Вот про этих нацистов в Новом Свете каких только небылиц в газетах не пишут, называя их коричневой чумой. А он приезжает сюда в Германию и чувствует себя как дома. Замени он завтра написание своей фамилии в документах с французского на немецкий лад, стань Дитмаром Штольманом — так вообще ничем не будет выделяться. Его местные друзья не раз с восторгом повторяли, что он представляет собой пример истинного арийца: голубоглазый, высокий блондин со спортивной фигурой. Может, в самом деле, пожить здесь? И тогда он будет постоянно по утрам наслаждаться этим волшебным напитком и лакомиться берлинскими пирожными. Господи, опять эти допотопные слова. Откуда они всплывают в голове? Он прислушался к происходящему в кафе. Вот оно что! Все ясно! Где-то рядом за его спиной разговаривали дамы и разговаривали по-русски. Эмигрантки, наверное. Его собственную семью мировая война застала во Франции, а потом, после Вердена, когда поражение превратило до этого момента элегантных веселых парижан, в злобную неуправляемую толпу, все эти беженцы, хаос и разрушения заставили родителей перебраться в Америку. Поэтому русский язык он слышал только дома. Но поскольку закрытый пансион иезуитов во Франции, а потом технический колледж в Америке предполагали жизнь вне семьи, этот язык использовался им очень редко. А в последнее время, ему уже казалось, что вообще был позабыт, ассоциируясь только с родными. И вдруг знакомые звуки зазвучали в неожиданном месте и чужом исполнении, а он, надо же, к своему удивлению, оказывается, ничего не забыл, все понимая. Он медленно развернулся от разглядывания улицы и внимательно посмотрел в направлении звучащего разговора… И глаза в глаза встретился с парой таких хрустально голубых глаз, каких он, кажется, никогда в жизни не видел. Дополнительное очарование этим глазам придавали длинные и пушистые ресницы, так что взгляд был сродни глубоким и чистым озерам, в которые можно смотреть бесконечно, разглядывая и рассматривая разноцветные камешки на дне. Девушка несколько долгих секунд смотрела прямо ему в лицо, потом пушистые ресницы дрогнули, по губам пробежала смущенная улыбка, она демонстративно фыркнула и перевела взгляд на сидевшую рядом с ней даму, дополнительно еще отвернувшись от него всем корпусом. — Мамочка, — начала она следующую фразу, но осеклась, потому что к ним вразвалку подошли двое молодых людей. «Боевики», — узнал он их по коричневой униформе. Один из них бесцеремонно взяв за плечо немолодую даму, спутницу его визави, и грубо потребовал предъявить документы. Голубоглазая с негодованием стала возмущаться, используя прекрасный немецкий язык с характерным грассирующим «р» берлинского диалекта. Тогда второй, глядя на нее с насмешкой, по-баварски сказал своему спутнику: — Посмотри, Ганс на этих славянок! Если бы минуту назад не слышал их разговора, ни за что бы не признал в них неполноценных. Голубоглазая прямо задохнулась от негодования, чем дала возможность своей спутнице миролюбиво произнести, протягивая парням свои уже вытащенные из сумочки бумаги: — Господа, прошу вас, взгляните, вот мои документы. Эти элегантные, воспитанные и культурные дамы излучали такое внутреннее превосходство над их деревенской провинциальной неуклюжестью, что боевики, пользуясь своей безнаказанностью, продолжали свои насмешки. В кафе установилась мертвая тишина. Никто не хотел привлекать к себе внимание и подвергать себя опасности, связываясь с распоясавшимися молодчиками. Что поделаешь, запугали немецких бюргеров эти шествия с факелами и публичные еврейские погромы. Придется выручать… Он приподнялся со своего места и направился к столику, за которым разгорался нешуточный конфликт. — Позвольте мне, господа, — начал он было, но продолжить ему не дали, потому что в этот момент в кафе с громкими возгласами ввалилась новая группа молодых людей в коричневой униформе нацистских боевиков. Видимо где-то недалеко закончился их очередной митинг. Эта компания явно перепутала заведения, потому что не разобравшись, прямо от дверей стала громко требовать пива. Эти возгласы позволили ему вроде как по-свойски, обращаясь к ним, как к своим парням, ответить вместо оробевших официантов: — Друзья, добро пожаловать! Пива вам, конечно, могут принести из соседнего шинка за углом, но уж сосисок с капустой вы здесь не дождетесь. Компания громко расхохоталась и с таким же шумом и возгласами повернулась к выходу. Боевики, пристававшие к дамам, видимо, тоже решили, что удовольствие выпить в хорошей компании стоит больше, чем возможность поиздеваться над беззащитными женщинами, и тоже потянулись вслед за всеми. Дамы подняли со своих стульев, и теперь они стояли и смотрели в замешательстве друг на друга, понимая, что гроза пронеслась мимо, и постепенно осознавая всю меру ее опасности. Первой нашлась старшая. Протянув ему руку в изящной кружевной перчатке, и одарив любезной улыбкой, она произнесла все также по-немецки: — Благодарим вас за содействие, если не сказать защиту. Позвольте представиться София Красовская, а это моя дочь Лидия Красовская. Он взял протянутую руку и вдруг сам неожиданно для себя ответил по-русски: — Душевно рад знакомству. Дмитрий Яковлевич Штольман. Почему он так сказал, он не мог себе объяснить ни тогда, ни потом. Только его слова имели эффект разорвавшейся бомбы. Его собеседница как-то вся побледнела и снова села на свой стул, воскликнув: — Не может быть! Митенька! Вы — брат моей школьной подруги Анечки Штольман? Неисповедимы пути господни!