Долгосрочный компромисс

К выпускному вечеру Аллена мне доставили пошитое на заказ платье. Оно было легким, красного цвета, что отлично сочетался с моей губной помадой и светлыми волосами. Ткань облегала фигуру, словно перчатка. Полуоткрытая спина оставляла простор для фантазии, а разрез сбоку не выглядел фривольным, а скорее притягивал взгляды. Майки был прав, с каждым месяцем я только хорошела, распускалась, словно бутон розы. К окончанию третьего курса меня уже провозгласили королевой бала, хотя голосования никакого не проводилось. Крис в шутку обещал выставить свою и Элизабет кандидатуры на выборы, но все прекрасно понимали, что они нам с Алленом не конкуренты. — Прекрасно выглядишь, — восхищенно прицокнул языком Тюренн, когда я спустилась со второго этажа в гостиную, где меня уже ожидал с букетом цветов Круз. — Сделаете фото, Питер? — спросил у него Аллен, протягивая ему свой мобильный телефон. — Ты взял с собой перцовый баллончик? — сурово поинтересовался у него Григорий, поднимаясь с кресла, чтобы поприветствовать меня коротким объятием. — Ты — великолепна, девочка, — тихо сказал он мне на ухо, прежде чем выпустить из кольца своих мощных рук. — Спасибо, — я искренне поблагодарила его улыбкой и встала рядом с Крузом, позируя для фотографии. — Превосходно, — качнул головой дядя, возвращая телефон моему спутнику. — Не спускай с нее глаз! — врубая режим опекуна на полную катушку, обратился к Крузу наставник. — Эй, — отмахнулся от него, усмехаясь, Аллен, — я никому не позволю обидеть Вивьен. — Я вполне могу сама за себя постоять, — вставила тут же я, беря парня под руку. — Не волнуйся, милый, тебя я тоже смогу отбить от парочки влюбленных истеричек. — Теперь я абсолютно спокоен, — шутливо подмигнул мне Питер. — Повеселитесь на славу. — И привези ее домой к полуночи, — добавил следом Григорий, обратно усаживаясь в кресло. — Как скажите, папочки, — съязвил Круз, за что тут же получил хмурые взгляды моих опекунов. Я не особо удивилась, когда мистер Беккер объявил нас с Алленом королем и королевой бала, в отличии от Круза, который сиял похлеще начищенного самовара. Нам вручили короны, наградили овациями, восторженным свистом и заставили исполнить танец победителей. Нанятые фотографы слонялись по залу, снимая выпускников и их сопровождающих. Я нисколько не сомневалась, что в следующем еженедельном выпуске Гарвардской газеты именно наши с Алленом лица украсят первую страницу. — Ты же проводишь меня до ворот? — смущенно спросил меня Круз, когда мы решили спрятаться подальше от прицела фотокамер в одной из аудиторий университета. — Конечно, — улыбнулась я, глядя через окно на ворота «Johnson Gate». Согласно старым традициям, именно эти ворота были началом и концом для всех студентов университета. Они открывались дважды в год: когда первокурсники поступают в Гарвард и когда выпускаются из него. Выходить или заходить в них в любое другое время считалось плохой приметой. Однажды эти ворота распахнутся и для меня, провожая в новый путь. — Хочешь еще потанцуем? — предложил мне Аллен, включая музыку на iPod. Из динамиков вырвался голос Lionel Richie. — How long? — хрипло рассмеялась я, узнавая песню. — Для нас больше бы подошла Dionne Warwick «That's What Friends Are For». — Хей, — усмехнулся Круз, кружа меня в танце, — расслабься. Я же знаю, что тебе нравится эта песня. — Аллен, какими мы будем через год? — тихонько спросила я, пряча лицо на его широкой груди. — Сможем ли мы остаться такими же? — Нет, Ви, — сокрушенно покачал головой Круз. — Уже осенью я стану помощником своего отца, а ты начнешь продвигать свой первый проект. Нам придется драться за свое место под солнцем. Мы станем жестче, взрослее, мудрее. Но это будет чуть позже, а сейчас давай наслаждаться тем, что у нас есть? — Нашей юностью? — со смешком спросила я. — И моей беззаботностью, — ухмыльнулся Аллен. — Знаешь, у меня появилась идея. — Какая? — я подняла голову и с интересом посмотрела на него. — Поехали на Кейп-Код? — сверкая белоснежной улыбкой, предложил мне парень. — Ты хочешь встретить рассвет на побережье? — немного нахмурившись, уточнила я. — У меня в багажнике лежит бутылка Inglenook Cabernet Sauvignon Napa Valley 1941 года, — зазывающе подмигнул Круз, я рассмеялась. — Я думала, что ты бережешь его для особого случая… — Сейчас и есть этот случай, — ухмыльнулся Аллен. — Поехали, Виви! И я согласилась. Автомобиль Круза увозил нас к побережью Кейп-Кода, где мы собирались встретить рассвет и открыть бутылку дорогого красного вина. Мы чувствовали себя молодыми, свободными и счастливыми. Наверное, это было в первый и последний раз, когда я перестала ощущать себя членом династии Базенов; девушкой, чьи планы уподобились замашкам Наполеона; той, кому предстояло свергнуть своего отца с престола и занять освободившееся место. Сейчас я была просто Вивьен, самой беззаботной и смеющейся без повода. Я чувствовала, как теплый ветер касается моей кожи, как музыка ласкает мой слух, а нежная улыбка Аллена согревает меня изнутри. — Представь, что мы влюблены, — будто невзначай произнес Аллен, откупоривая бутылку вина. Мы сидели прямо на капоте его спорткара Acura NSX, подаренный Крузу его родителями на нашу с ним помолвку. Двери автомобиля были распахнуты, а из колонок лилась музыка. Аллен специально для меня сделал подборку самых лучших песен и теперь мы слушали сборник, попивая вино и любуясь ночным побережьем в 120 километрах от Бостона. И от Атлантического океана нас отделял лишь залив. Я была здесь впервые и поэтому с большим интересом слушала рассказы Круза о Кейп-Коде. — Его называют мысом трески. Раньше он являлся родным домом для индейского племени вампаноаг, — поведал мне Аллен. — Холм Пайн-Хилл — самая высокая точка на всем побережье. — Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады умолкают в траве газонов. Классические цитаты на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно чернеет, словно бутылка, забытая на столе. Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре, звякают клавиши Рэя Чарльза, — процитировала я отрывок из стихотворения Иосифа Бродского на чистом русском языке. — Что это? — удивленно вскинул брови Круз. — Колыбельная трескового мыса, — пояснила я. — У одного известного писателя есть стихотворение, в котором он упомянул Кейп-Код. Ты слышал о Бродском? — Do not go out of the room without making a mistake? — улыбнулся Аллен. — Я тоже читаю книги, Ви. И может я не так плотно знаком с творчеством этого русского поэта, но все же могу припомнить хотя бы одно из его произведений. — Да, здесь необыкновенно красиво, — задумчиво посмотрев на песчаный пляж, сказала я. — If you spend an evening you'll want to stay, Watching the moonlight on Cape Cod Bay, You're sure to fall in love with old Cape Cod, — профальшивил писклявым голоском безо всякого стеснения Аллен. Я засмеялась, запрокидывая голову вверх. Я прикрыла глаза и на мгновение представила себе, что мы с Крузом действительно влюблены друг в друга. Мы молоды, беззаботны, нас ожидает впереди целая жизнь. Нас окружают бархатистые дюны, извилистые дороги, зеленые мили и маленькие деревушки. Всё то, о чем пела в своей песни Патти Пейдж. — Ну же, Ви, представь, что этот мир принадлежит только нам двоим, — нашептывал мне Круз. Я вдыхала в себя соленый воздух вперемешку с одеколоном Аллена. Я чувствовала, как пальцы Круза коснулись моей шеи и плавно заскользили по открытой спине. Я слышала голос Стинга и наслаждалась музыкой. «Shape of my heart» — одна из самых известных песен о любви. Но вот только я не была влюблена и прикосновения Аллена не дарили того спокойствия, которого жаждала моя мечущаяся душа. — Поехали обратно, — я открыла глаза и выпрямилась. — А как же рассвет? — растерянно спросил Круз, пугаясь внезапной перемене в моем настроении. — Их будет еще огромное количество, Аллен, — криво ухмыльнулась я. — Не хочу, чтобы ты запомнил именно этот, как самый лучший в своей жизни. Я лгала. Я не хотела запоминать этот рассвет, я не хотела, чтобы в моем рассвете присутствовал Аллен. Я не желала его прикосновений, вдыхать его запах, чувствовать рядом с собой того, кто был мне безразличен. — Наверное, ты права, — неохотно согласился со мной Круз. — Такие моменты должны принадлежать только тем, кто влюблен или любит. А я отчетливо уловила в его голосе нотки сожаления, вот только мне было плевать, о чем именно он сожалеет сейчас. Этот рассвет не должен принадлежать нам. Это словно момент, украденный у кого-то другого. И мне не хотелось забирать хотя бы это у мира, пусть даже зная, что моему рассвету уже никогда не бывать. Обратный путь мы проделали в молчании, лишь только музыка говорила с нами, словно напоминая, что эта ночь еще не закончена. Я знала, что Аллена задело мое поведение. Он слишком сосредоточенно смотрел на дорогу и напряженно вел автомобиль. В дверях дома нас встретил хмурый Григорий, который, не проронив ни слова, проводил Круза до гостевой спальни. Я лежала в своей постели, уставившись безразличным взглядом в потолок. В моей голове царила тишина. Мир не трещал по швам, а внутри меня ничего не ёкало. Мне было все равно. Словно пустота целовала мое сердце, обнимая невидимыми путами душу. В моем мире не было место слезам и переживаниям, там царили хладнокровие, расчетливость и равнодушие. Я провела бессонную ночь, которая никак не отразилась на моем внешнем виде. — Как спалось? — дружелюбно спросил Питер, когда я спустилась к завтраку. — Прекрасно, — отозвалась я, наливая себе чашку крепкого кофе. — Аллен уехал к себе, просил извиниться, что не смог с тобой попрощаться, — бросая на меня многозначительный взгляд, добавил Тюренн. — Мы ездили на Кейп-Код, — небрежно пожав плечами, ответила я. — Думаю, что нам пора переходить к следующему этапу нашего плана. — Виви, — нахмурился озадаченно дядя, — мы еще не нашли инвесторов. — Позволь мне самой об этом позаботиться, — отмахнулась я. — Подготовь бизнес-план и договор. — Разве мы не должны это обсудить? — еще больше нахмурился Питер. — До тех пор, пока ты не перестанешь сомневаться во мне, я не смогу тебе полностью доверять, — жестко отрезала я, глядя ему в глаза. — Я просто хочу сказать… — Мне без разницы, что ты хочешь сказать, — я выставила перед собой раскрытую ладонь, словно говоря ему «Стоп». — Я хочу выбраться из этого замкнутого круга. Избавь меня от своих проповедей, нотаций и моральных принципов. Когда ты согласился присоединиться ко мне, то должен был понимать, что я потребую от тебя преданности. Но день изо дня ты сомневаешься в моих решениях и пытаешься внести какие-то корректировки. Этого не будет, Пит, усвой же наконец! А если тебе тяжело смириться с таким положением дел, то ты знаешь, где в этом доме находится дверь, — произнесла я, прежде чем уйти, оставив растерянного Тюренна одного на кухне. — Мне только что указали на дверь? — недоверчиво спросил сам себя дядя. — Полагаю, что сейчас она не шутила, — раздался спокойный голос Вишневского, что уже какое-то время стоял на веранде дома. Он слышал наш разговор с Питером, но не вмешивался. Скорее не из-за тактичности, а потому, что эта беседа не касалась его самого. — У тебя немного вариантов, точнее их всего два. Ты можешь остаться или же уйти. — Ты с ней согласен? — прищурился гневно Тюренн. — Да, она предоставила мне те же варианты, спустя две недели после моего приезда сюда, — усмехнулся понимающе Григорий. — Алехандро сотрет нас в порошок… — Тогда уходи, Питер, — остановил его тренер. — Собирай вещи и улетай обратно во Францию. Но если ты хоть словом обмолвишься Алехандро о планах его дочери… — он угрожающе хрустнул шеей, а за его спиной появился хмурый Адам. Коллинз демонстративно опустил ладонь на кобуру своего пистолета, словно давая понять дяде, чем предательство обернется для него. — Мне надо подумать, — невнятно пробормотал Тюренн, пытаясь проскользнуть мимо двух грозных мужчин. — Нет, — опять остановил его стальной голос Вишневского. — Я дам тебе всего три секунды на принятие решения, а после Адам отвезет тебя в аэропорт. — С каких это пор ты принимаешь такие решения? — яростно оскалился на него Питер. Ему не нравился приказной тон моего тренера и уж тем более то, что его загнали в угол. — С той самой поры, как поклялся ей в верности, — спокойно ответил Григорий. — Время пошло… — Черт с вами, — плечи Тюренна обессиленно опустились, словно он признавал свое поражение. — Ты даешь слово, что не пустишь пулю мне в лоб, когда я уеду из этого дома? — он уставился вопросительно на Вишневского. — Да, если ты будешь держать свой рот на замке, — качнул головой Гриша. — Мне нужно полчаса на сборы, — произнес устало Питер и отправился в свой кабинет собирать вещи. Григорий кивком головы приказал Адаму следовать за дядей, чтобы тот проследил за сборами. Важно было, чтобы мой бывший наставник не забрал с собой никаких документов и компьютер, который содержал в себе компрометирующую меня информацию. Я пустым взглядом провожала из окна своей спальни черный автомобиль, на котором Адам увозил дядю в аэропорт. Я простояла еще около минуты у окна, прежде чем открыла ноутбук и начала набирать письмо Станиславу. — Входи, — сказала я, когда раздался короткий стук в дверь комнаты. — Что дальше? — спросил Вишневский, стягивая с себя серый пиджак, который смотрелся на нем, как на макаке гавайские шорты. — Пригласи Оливию к нам на ужин, — ответила я, продолжая печатать письмо. — И через час соедини меня с Пешковым, нужно обсудить кое-какие вопросы. — Ты просто так его отпустишь? — поинтересовался равнодушно Григорий. — Адам все уладит, — отмахнулась я. — Я дал ему слово, — усмехнулся тренер. — Но я-то ему слова не давала, — мгновение спустя я рассмеялась. — Он слишком много знает. — Я мог бы и сам с ним разобраться, — задумчиво потер подбородок мужчина. — Ты понадобишься мне для другого дела, — я едва уловимо улыбнулась, отрывая взгляд от ноутбука. — Хорошо, Вивьен, — кивнул мне головой Вишневский. — Я закажу ужин в «Craigie on Main». Разговор со Стасом прошел тяжело, он никак не мог взять в толк, почему Тюренн внезапно решил вернуться обратно во Францию. Я ни слова не сказала о том, что мне все известно об их сговоре. Мне с трудом удалось убедить Пешкова не сообщать пока Алехандро о таких переменах. Станислав, немного помявшись, согласился прилететь в Массачусетс, чтобы выслушать мое предложение. Он не желал лишний раз рисковать и совсем не понимал, почему я так не хочу говорить отцу о том, что Питер по собственной инициативе отказался от наставничества. Пешков боялся, что Алехандро прознал про сговор и теперь таким образом избавляется от предателей. Мы даже поспорили с Вишневским, что Стас не выдержит ожидания и приедет незамедлительно. Адам высказался, что Пешков скорее всего уже пакует чемоданы и покупает билеты куда-нибудь, например, в Картахену или Никарагуа. Мы вчетвером сидели за столом и обсуждали наши дальнейшие шаги. Оливия довольно улыбалась, ей никогда не нравился Питер. Она даже честно призналась, что ее напрягала излишняя нервозность моего дяди. И все дружно согласились с ее мнением. — Мы убрали одного слона из лавки, но остался второй, — прокомментировал Вишневский, нарезая стейк на мелкие кусочки. Все понимали, что речь идет об Аллене, но его очередь пока еще не подошла. — Ты собираешься представить нас Пешкову? — спросила Оливия, накладывая себе в тарелку салат из овощей и семги. — Нет, я хочу попридержать карты, — ответила я, делая небольшой глоток яблочного сидра из своего стакана. — Мне нужно убедиться, что этот крысеныш не станет играть против нас. — Я всегда могу утихомирить его пыл, — рассмеялся небрежно Адам, похрустывая пальцами рук. Но он тут же сник, когда Вишневский одарил его легким подзатыльником. — Без импровизаций, — добавила сурово я, обводя компанию стальным взглядом. Мне не хотелось, чтобы Леджер пронюхала о том, что Тюренн больше никогда не появится в наших жизнях. — Спокойно, Ви, — улыбнулась мягко Оливия. — Моя мать закапывает своих врагов живьем в землю, поэтому меня не пугает то, что ты собираешься сделать с Питером. — Оставим это, — отмахнулась я. — После встречи с Пешковым я буду понимать, как нам следует поступать дальше. Я оказалась права, не прошло и двух дней, как Станислав объявился на пороге моего дома. Выглядел он плохо. Синяки под глазами выдавали его бессонные ночи, а дрожащие руки — нервозность и сильное волнение. Мы проговорили около двух часов, и Пешков покинул некогда принадлежавший Тюренну кабинет уже приободренным и даже уверенным в себе. — Что ты ему сказала? — тут же спросил тихо меня Григорий. — Ничего особенного, — усмехнулась я, провожая Пешкова взглядом. — У Питера давно были проблемы с сердцем, а излишняя обеспокоенность обо мне только усугубила состояние здоровья. Поэтому он внезапно решил улететь во Францию, чтобы немного передохнуть. — Он же понимает, что Питер уже не вернется в Кембридж? — вздернул брови Вишневский. — Да, а также и то, что Тюренн был лишь марионеткой в моих руках. — Однако он не выглядит расстроенным, — удивился Гриша. — А чего ему расстраиваться, когда я ему пообещала пост генерального директора компании? — коротко рассмеялась я. — И он вот так просто тебе поверил? — засомневался тренер. — Нет, конечно, нет, — покачала я головой. — Пришлось привести ему несколько доводов и показать парочку бумаг. В общем-то я просто не оставила ему никакого выбора. — Я прикажу своим ребятам следить за ним, — произнес Григорий, доставая из кармана мобильный телефон. — Пусть начнут прослушивать его телефон, читать переписку и поставят жучки в офисе и дома, — добавила я. Мне нравилось, что Вишневский понимал меня без слов. Иногда мне казалось, что он обладал телепатией и попросту считывал мои мысли. Через неделю Станислав сообщил, что Питер скончался от инфаркта в «Centre Hospitalier d'Avignon». Наша следующая встреча с Алехандро произошла в Авиньоне на похоронах Питера Тюренна. Все изображали безутешное горе по поводу скоропостижной кончины Пита. — Где твой жених, Вивьен? — не церемонясь, спросил меня отец. — Аллен улетел по делам в Филадельфию, — равнодушно пожав плечами, ответила я. — У него нет времени, чтобы поддержать свою невесту в столь скорбный день? — с вызовом в голосе отозвался papa. — Я вполне могу справиться с этим в одиночку, — нахмурилась раздраженно я. — Что ж, тогда полагаю, что у тебя хватит сил и для того, чтобы пережить новость о том, что твоя мать и ее любовник три дня назад погибли в автомобильной катастрофе, — улыбнулся Алехандро и ушел прочь. Я стояла остолбеневшая, позабыв, как дышать. Передо мной была могила Тюренна, на которую буквально несколько минут назад я положила букет из белых роз. Возле которой стоял и мой отец, произнесший пафосную речь о том, как всем нам тяжело терять членов своей семьи и прощаться с ними, понимая, что мы более никогда не свидимся. Человек, который так мастерски изображал печаль на своем лице, совершенно равнодушно сообщил своей дочери о том, что ее мать умерла. На похоронах дяди! Я никогда не пыталась понять своего отца. Это было невозможно и сегодняшний день был тому доказательством. — Ви? — Адам осторожно коснулся моего плеча, приводя в чувство. — Что случилось? — Все в порядке, — я стряхнула с себя оцепенение и с отвращением посмотрела на автомобиль отца, который уже успел отъехать от кладбища. — Ты стоишь уже пять минут, с такой ненавистью глядя на могилу Пита, — нахмурился Коллинз. — Забронируй для нас билеты до Москвы, — сухо сказала я, чувствуя, как в горле образуется противный ком, который невозможно было сглотнуть. — Что этот ублюдок тебе сказал? — яростно выплюнул Адам, сжимая руки в кулаки. — Моя мать со своим любовником разбилась на машине три дня назад, — ответила я, поправляя на шее шелковый шарф темно-синего цвета. — Полагаю, что он даже не потрудился организовать для них похороны. Коллинз ничего не сказал, понимая, что его комментарии здесь будут неуместны. Он сообщил по телефону Григорию о том, что мы вылетаем первым же рейсом в Москву и попросил, чтобы нас встретили в аэропорту. Вишневский также забронировал для нас номера в гостинице и даже связался с агентством ритуальных услуг. На похороны матери и дяди Толи приехало мало людей. В принципе, это меня ничуть не удивило. Я знала, насколько была омерзительна характером эта парочка. Я расплатилась с агентством кредитной карточкой отца, словно пытаясь ему насолить. — Не думал, что ты проявишь сентиментальность к той, что буквально вышвырнула тебя из дома и своей жизни, — рассмеялся мне в трубку Алехандро, когда получил отчет о расходах. — Я завтра возвращаюсь в Штаты, — стараясь сохранять спокойствие, ответила я. — О, не торопись, дорогая, — в динамике телефона вновь раздался хриплый смех отца. — Твоя мать оставила завещание, жду тебя послезавтра у нотариуса. Адрес тебе пришлет Станислав. — Хорошо, — произнесла я, но Алехандро уже скинул вызов. — Вивьен? Вивьен, это ты? — раздался позади меня чей-то голос. Я обернулась и хмуро посмотрела на незнакомку. За каким чертом я вообще поехала посмотреть на дом, в котором выросла? Какого лешего я сейчас стою под дождем у подъезда, не решаясь войти внутрь? И что нужно этой старухе, что лезет меня обнимать? — Вы кто? — Баба Люда, — обрадованно сообщила мне старушка. — А ты знамо выросла! Похорошела, — окидывая меня восхищенным взглядом, проговорила она. — Пойдем, милая, разговор есть. Идем же, — бабка вцепилась в рукав моей уже насквозь промокшей блузки костлявыми пальцами. — Я уже и не чаяла тебя увидеть. Твоя мать сказала, что ты уехала навсегда. — Ви? — Адам вышел из автомобиля, когда старуха попыталась затащить меня в подъезд дома. — Заглуши двигатель и следуй за нами, — приказала я ему на английском, выдергивая руку из захвата старушки. — А это кто? Жених твой, что ли? — тут же полюбопытствовала бабка, прицениваясь к моему телохранителю. — Нет, это Адам, он сопровождает меня в этой поездке, и он не говорит по-русски, — раздраженно отозвалась я. — Итак, что у вас за разговор ко мне? — Ну, глупая ты, — противно хихикнула старуха. — Разве разговоры ведут на пороге, пойдем в дом, я чаем вас напою, а заодно и расскажу, зачем тебя искала. Лифт со скрежетом поднял нас троих на девятый этаж. Баба Люда с завидной энергией распахнула двери своей квартиры и убежала на кухню, ставить чайник. — Что происходит? — обеспокоенно спросил меня Адам. — Говорит, что у нее есть какой-то важный разговор ко мне, — я пожала плечами, надевая на ноги домашние тапочки, любезно предоставленные хозяйкой дома. — Чай готов, идите сюда, — донесся до нас звонкий голос бабки. Мне пришлось вытерпеть пятнадцатиминутный допрос о своей жизни, прежде чем старуха наконец-то соизволила перейти к сути. Она принесла пожелтевший конверт, который, к моему удивлению, никто не вскрывал. — Что это? — вертя в руках бумагу, спросила я. — Оля просила отдать, когда тебе исполнится восемнадцать. Ты так быстро уехала, что я и опомниться не успела. Мать твоя адреса не давала, потому и пришлось хранить письмо при себе. Пыталась связаться с твоим отцом, но… — баба Люда сокрушенно покачала головой, давая понять, что все ее попытки оказались бессмысленными. — Думала уж и не доживу до того дня, когда свижусь с тобой. Читай, милая. Столько лет прошло, теперь уж каждая минута на счету. Я вскрыла конверт и достала оттуда сложенный листок бумаги. Я сразу же узнала почерк бабы Оли. Он был аккуратным, четким, но некоторые слова словно размыло от воды. Видимо, баба Оля плакала, когда писала это письмо. «Милая Вивьен, никогда не было мне так больно, как сейчас. Мне так жаль, что приходится писать тебе. Ты уже взрослая и надеюсь, что твоя сила духа только окрепла с годами. Мой уход был неизбежен, но затянулся на болезненное время. Мне диагностировали рак, но испытывать муки, лежа на больничной койке — это не то, чего я желаю. В моей жизни было мало чего-то хорошего и светлого. Я трудилась, как проклятая, позабыв, что жизнь всего одна. И все то, что я заработала, накопила, мне некому будет даже оставить. Я была несказанно рада тому, что твоя мать попросила однажды присмотреть за тобой. С того дня я поняла, что в моей жизни появился человек, который смог растопить мое сердце и заставить мои морщины разглаживаться. Мне было уже не так страшно умирать. Боль отступала, когда ты улыбалась мне. Я навсегда запомню твой звонкий смех. И я хочу, чтобы ты знала, что в этой жизни у тебя есть человек, который любит тебя, как умеет. Пожалуйста, не отказывайся от того, что я завещаю тебе. На обратной стороне письма ты найдешь адрес моего нотариуса, свяжись с ним. Я знаю, что твои родители — своеобразные люди, поэтому мне хочется позаботиться о твоем будущем. Пусть это станет нашей последней сказкой, твоя бабушка Оля.» — Спасибо, — коротко поблагодарила я старушку, которая нетерпеливо поглядывала на меня, пока я читала письмо. — Адам, нам нужно кое-куда съездить. — Хорошо, — Коллинз тотчас же встал с табуретки и вышел в коридор. — Это вам, — я достала из кошелька несколько стодолларовых купюр и положила перед бабкой. — Я признательна, что вы сберегли это письмо для меня. — Да чего уж там, милая, — пробормотала старуха, пряча деньги в карман своей кофты. — Олька очень настаивала, говорила, мол, последняя воля… Как тут откажешь? — Всего доброго, — я встала из-за стола, не желая больше ни минуты задерживаться в этой квартире. Офис нотариуса располагался на Можайском шоссе, я помогала Адаму ориентироваться на дорогах Москвы. Спустя полтора часа мы прибыли по указанному адресу. Мне оставалось надеяться, что поверенный бабы Оли не успел обанкротиться за эти года или не переехал в другой офис. Нам повезло. — Самсон Яакович, — представился пожилой мужчина. — Вивьен Базен, — я ответила ему коротким рукопожатием. — Я давно жду вас, — нотариус обнажил пожелтевшие зубы в легкой улыбке. — Присаживайтесь. Желаете чаю? — Нет, спасибо, мы только что из гостей и немного торопимся, — тонко намекнув ему переходить сразу к делу, произнесла я. — Что же, дайте мне минутку, я поищу завещание Ольги Петровны, — тряхнул седой шевелюрой на голове мужчина. — Ах, вот и оно, — радостно провозгласил он, доставая из какой-то красной папки запечатанный коричневый конверт. — Давайте-ка посмотрим, итак, что тут у нас? — пробормотал себе под нос нотариус. — Ага, ага, славненько. Повезло вам, еще бы месяц и всё бы отошло благотворительному фонду. Вот здесь распишитесь, — он ткнул пальцем в бумагу и протянул мне ручку. — Замечательно, — потер радостно ладони старичок. — Молодой человек, вы можете подождать за дверью, — обратился он к Адаму. — Он не говорит по-русски, — ответила я тут же Самсону Яаковичу. — И все же я вынужден настаивать, — нахмурился нотариус. — Адам, подожди меня снаружи, — приказала я Коллинзу, который секунду спустя уже закрывал за собой дверь кабинета. — Прекрасно, — мужчина тут же расплылся в улыбке. — Согласно завещанию Ольги Петровны, вам отходит вся ее недвижимость, а именно: три квартиры, два складских помещения, загородный дом и участок. Так, это все на территории Москвы. В общем-то, — Самсон Яакович оторвал взгляд от завещания и задумчиво посмотрел на меня, — вы — единственная наследница, и все достается вам. Мне пока сложно сказать во сколько именно оценивается по текущему курсу состояние Ольги Петровны, но это будет около… — он размашисто написал на клочке бумаге цифру. — Думаю, что даже больше, если желаете, то я сделаю точную оценку? — Вы, верно, шутите? — я даже немного побледнела от обозначенной суммы. — Какие уж тут шутки, мадемуазель, — криво ухмыльнулся нотариус. — Ах, да, чуть не забыл… — хлопнул он себя ладонью по лбу и рвано рассмеялся. — Она письмо вам оставила. — Еще одно? — удивилась я. — Вот, прочтите, — игнорируя мой вопрос, сказал старичок. Во втором письме баба Оля просила оставить Самсона Яаковича поверенным и стать моим финансовым консультантом. Она могла бы и не просить, так как я сразу разглядела в этом седом еврее мертвую хватку и накопительную жилку. Уж кто-кто, а этот нотариус точно не вложит деньги в убыточное дело. — Когда вы сможете урегулировать вопрос с правами наследства? — спокойно спросила я, дочитав письмо до конца. — Ольга Петровна назначила меня своим душеприказчиком, мне потребуются от вас кое-какие документы, все остальное я подготовлю уже сам, — ответил Самсон Яакович. — Согласно закону, срок на вступление в права наследства займет полгода, также потребуется заплатить госпошлину, я могу письменно известить вас, когда все будет подготовлено. — Конечно, вы сможете прислать мне электронное уведомление? — поинтересовалась я, доставая из сумочки визитку со своими контактами. — Как пожелаете, мадемуазель Базен, — кивнул утвердительно нотариус. — Вы можете сейчас заполнить заявление? Замечательно, а пока я сделаю копию вашего паспорта и нотариально ее заверю. Через двадцать минут мы коротко попрощались, и я велела Адаму ехать в гостиницу. — Привет, — я приняла вызов от Григория, — как у вас там дела? — Привет, все хорошо, расскажу поподробнее, когда вернемся, — улыбнулась я в телефонную трубку. — На какую дату вы забронировали билеты? — спросил Вишневский. — Мы вылетаем ночью в четверг. — Почему такая задержка? Возникли какие-то непредвиденные обстоятельства? — тут же напрягся мой собеседник. — Ничего особенного, Алехандро сообщил, что мать оставила какое-то завещание и нам нужно быть у нотариуса в среду, — ответила я. — Что-то тут нечисто, — хмуро отозвался Григорий. — Конечно, — я рассмеялась. — Все, что есть у моей матери, принадлежит отцу. Полагаю, что, если что-то и достанется мне, так это ее чайный сервиз. — Тот самый, который ты разбила в день своего отъезда в Гарвард? — усмехнулся мужчина. — Ну, или письмо, в котором она посылает меня к черту и говорит о том, какая я непутевая, — хмыкнула я. — Я не удивлюсь, если ты окажешься права, — со вздохом признался Гриша. — Ты будешь в порядке? — Абсолютно, со мной же верный Санчо Панса, — я покосилась в сторону молчаливого Адама. — Хорошо, просто помни, что это еще одна проверка, не более того, — произнес Вишневский. — Не позволяй своему отцу задеть тебя, ладно? — А ты перестань налегать на сидр, он делает тебя крайне чувствительным, — засмеялась я, прежде чем повесить трубку. Иногда мне хотелось оказаться неправой и допустить ошибку в своих догадках, но у судьбы были иные планы. Она уверенно швыряла мне тузы, словно издеваясь. Я выигрывала кон за коном, но вкус победы со временем начинал горчить и даже вызывать легкую тошноту. Конечно же, Мила Базен не оставила мне ничего, кроме гребаного письма, где она в не самой лестной форме сообщала о том, как я испоганила ее жизнь, как она меня ненавидит и проклинает. Мама обвинила меня во всех неудачах и бедах, в разводе с Алехандро и в последующей после этого вялой личной жизни. Я прочитала ее письмо с каменным лицом, ощущая на себе насмешливый взгляд отца. Кстати, разбитый чайный сервиз мать завещала именно ему. Я еле сдержалась, чтобы не засмеяться во весь голос прямо в кабинете нотариуса, при оглашении завещания.