dont lie

Утром Чангюн проснулся первым, отмечая несильную ноющую боль в районе поясницы и тяжёлую руку, лежащую поперёк его талии. Подросток слегка улыбнулся, потому что отчего-то думал, что наутро от Джухона и след простынет, но оставаться до его пробуждения тоже не решился, так как боится разговора про их ночь, что совершенно точно состоялся бы, проснись они в одно время. Поэтому, тихо поднявшись и стойко терпя тянущую боль, он быстро оделся и вылетел из комнаты, а позже и из клуба, по пути набирая номер такси. Дома, к счастью, никого не было, что позволило Иму окончательно расслабиться и со спокойной душой пойти изучать своё тело на предмет отметин. Нет, его мама бы ругаться не стала на такие мелочи, как засосы, но определённо бы расспросила о той, кто их оставил. Или о том, ведь Гюн, поняв ещё в девятом классе, что он склонен и к мужскому полу, не стал скрывать это от столь родного человека, как мама. Та, конечно, некоторое время пребывала в культурном шоке, но со временем смирилась, только лишь подтрунивая над сыном, если выпадала такая возможность. Умиротворённо принимая пенную ванну и лежа с закрытыми глазами, Чангюн думал о том, что произошло и как себя теперь вести. В наивной душе теплилась надежда на то, что он тоже нравится психологу так же, как и он ему, однако суровая реальность била тапком по лицу и в голос кричала, что им просто воспользовались, будучи в стельку пьяным. Да и с самим Ли поговорить об этом рано или поздно придётся, потому что сеансы всё ещё никто не отменял. Голова кругом. Джухон, проснувшись, с облегчением отметил, что мелкого рядом нет. Ни на кровати, ни в комнате. Оно и к лучшему — лишний раз не будет выносить себе мозг на мутную голову. Пытаться встать было явно плохой идеей — голова неистово болела, требуя либо опохмелиться, либо сразу умереть, чтобы не мучиться. Ещё и телефон раздражает, вибрируя в заднем кармане джинс, куда очень скоро скользит ладонь, выуживая разрывающийся гаджет. Отлично, под двадцать пропущенных от его девушки и ещё несколько от мамы. Просто прекрасно. Ли закидывает голову и сильно жмурится, издавая измученный стон. Только разноса от Соды ему не хватало, а это именно то, что он получит, только переступи он порог дома. Ну, делать ему больше нечего, да и разнос заслуженный. Мало того нажрался, как последняя свинья, так ещё и изменил, чего девушке он, конечно же, не скажет, и плевать, что совесть уже тянет свои загребущие лапки к его душевному спокойствию. — Давай, сука, грызи меня, — мысленно отсылая совесть к херам, вслух выругался Джухон и наконец-таки встал с кровати, поправляя одежду на себе, чтобы уехать домой к мозгодробилке по имени Сода. Чангюн, рассматривая своё тело в большом зеркале, старался решить, что ему делать дальше. И как назло в голове не было ничего, кроме призывов к действиям. Это так глупо и так банально, но действительно, что ему ещё остаётся делать? Во всяком случае, все точки над «и» расставить всё-таки нужно. Именно поэтому он железобетонно решает поговорить с Ли во время следующего сеанса.       Спустя четыре дня. Джухону с каждым днём становилось только хуже. Тогда, когда он пришёл домой с перегаром и кучей пропущенных, Сода не стала ничего говорить, а лишь заботливо уложила парня в кровать, притащив аспирина и воды. Это и был переломный момент, когда он сам себе захотел оторвать голову за свои поступки. А потом пришла совесть в обнимку с виной, что каждый день морально убивали мужчину, мучая его бессонницей и бесконечным потоком мыслей. Пусть он и психолог, но сам он справиться с собой не мог, однако ж на работу ходил и его внутренние терзания, как ни странно, никак не отражались на качестве выполняемой работы, что ему на руку, собственно. Чангюн же с дрожью в коленках ожидал следующего сеанса. Стоя на пороге кабинета психолога и не решаясь постучаться, Им экстренно прокручивал в голове все возможные исходы их разговора. Нервничает, как девчонка, но, случайно задев ручку, всё-таки заходит в уже такой родной кабинет, сразу же направляясь к излюбленному подоконнику. — Привет, — неуверенно начинает он, смотря в спину сидящего за столом и что-то пишущего мужчины. Джухон жестом просит мальчишку молча подождать, а тот лишь кивает в ответ, в который раз окидывая взглядом кабинет. — Закончил, — оставляя свою подпись на каком-то документе, оповещает Ли и разворачивается к Чангюну. — Вот теперь привет. Как ты? — Неплохо, — скомкано ответил Им, отводя взгляд, чтобы не видеть привычной «рабочей» улыбки Джухона. Их разговор не клеился от слова совсем ни поначалу, ни спустя час. Психолог пытался разговорить младшего, спрашивая обо всяких мелочах, как он обычно это и делал, чтобы расслабить пациентов, но Гюн не поддавался, каждый раз смущённо отводя свои тёмные глаза, когда Ли напрямую смотрел на него. Мужчина прекрасно понимал, о чём именно хочет поговорить этот подросток, но вот он никак не хотел вспоминать о той ночи в клубе. И чувствовал себя ничтожно слабым, потому что даже расставить все точки над «и» не может. — Чангюн… — тихо и многообещающе выдохнув и на секунду прикусив немного пухлую губу, начал Джухон, моментально накаляя воздух в кабинете и совершенно точно привлекая внимание Има. — Что? — несколько истерично вопросил Гюн, сглотнув образовавшийся в горле ком. Кажется, он знает, что последует дальше. — Я знаю, что об этом всё же придётся поговорить, — упирая локти в собственные колени и подпирая руками лицо, спокойно продолжал психолог. — Брось, мы можем просто забыть об этом! — нет, Чангюн всё же слишком боялся этого разговора, чтобы так просто сейчас взять и всё обсудить, поэтому, резко перебив говорившего, попытался отмахнуться, растягивая на лице широкую улыбку. — Не ври, — твёрдым голосом попросил мужчина, вгрызаясь взглядом в чужие бегающие глаза. — Ты сам хочешь поговорить об этом. Им молчал. Да, верно, хочет. И Джухон слишком хорошо знает своего постоянного клиента и, к тому же, хорошего друга, чтобы поверить его отговоркам. — Я не скрою, что мне, в принципе, понравилось, — щёки подростка залились румянцем, пока Ли, встав с места, подходил ближе, — но и продолжения за этим не может быть. Веду себя как последняя тварь, я знаю. Однако я тебя предупреждал, и ты прекрасно знал, что мы оба пьяны. Психолог положил свою ладонь на бедро Чангюна в то время как тот будто бы даже не дышал. Мальчишке внезапно, но ожидаемо захотелось разреветься. Конечно, он знал, что эта тема не придёт ни к чему хорошему, хотя наивно полагал, что ему всё-таки дадут шанс. — Правильно, зачем тебе я, — на грани слышимости прошептал Гюн, пытаясь скрыть свои чуть влажные глаза за чёлкой. — Я же тупая малолетка. — Чангюн, я бы никогда не сказал о тебе такого, причина моего отказа не в этом, — поглаживая чужое бедро в попытке успокоить, громче продолжил Джухон. — Тогда в чём? — Им поднял глаза на психолога, ожидая ответа. Ответа, который перевернёт его жизнь и, скорее всего, разобьёт сердце. Но так и не дождался, потому как Ли, не найдя достойного обоснования своему отказу, с шипением отвёл взгляд. В этот же момент Гюн оторвал от себя его руку, сорвался с подоконника, на ходу цепляя свою сумку, и бросился домой.       Спустя ещё полтора месяца. После произошедшего в кабинете Ли подросток длительное время не ходил на сеансы, избегал разговоров с мамой, да и в школе его успеваемость значительно снизилась. Он перестал следить за собой, откинул былые увлечения и вплотную занялся музыкой. Когда-то в детстве он уже пытался научиться играть на гитаре или ударных, пробовал даже вокалом заниматься, но ничего из этого у него так и не вышло. А теперь он часами сидел с гитарой за ноутбуком и заучивал миноры, смотрел видео с туториалами и буквально за месяц превосходно познал азы этого инструмента. У него неплохо получались какие-то простые мелодии, но они его слабо интересовали. Иму больше нравилось просто сидеть и перебирать струны, думая о чём-то своём. И получались у него не противные рандомные звуки, а вполне себе красивые мелодии, которые он изредка, но записывал. Маме нравилось новое увлечение сына, однако она считала, что он слишком много времени проводит дома, поэтому, прекрасно зная о его дружбе с психологом, в конце концов вновь заставила ходить сына на сеансы, отводя того в больницу чуть ли не за ручку. Чангюн со временем поддался маме и принялся вновь самостоятельно посещать больницу, вот только говорил он на приёмах совсем мало, часто не удосуживался даже поздороваться, хоть и пытался быть к мужчине как можно ближе, стараясь ненавязчиво коснуться его или приобнять. А Джухона лишь больше грызла совесть, которую он, правда, научился кое-как игнорировать. Однако все эти лёгкие касания выводили его из колеи, напоминая обо всём, и сдерживаться ему становилось всё сложнее и сложнее. Ли вообще всегда был вспыльчивым и с какой-то стороны даже агрессивным человеком, хотя до Чангюна на работе это ему никак не мешало. А в тот день помешало помешало: — Хватит, блять, — несвойственно себе рыкнул психолог, отдёргивая руку, которой только что коснулись. — Хватит, Чангюн. — Что я сделал? — без оттенка каких-либо эмоций поинтересовался юноша, поднимая взгляд тёмных глаз. — Коснулся меня. Постоянно касаешься, постоянно пытаешься меня, блять, тронуть! — Джухон встал с места, отходя на приличное расстояние и пытаясь унять нарастающее раздражение. — Я случайно. Это уже незаконно? — в той же манере продолжал Им. — Слушай, я прекрасно понимаю твои ёбанные чувства, но и ты меня пойми, — сбавляя обороты, неосознанно цеплял подростка мужчина. — У меня, мать твою, девушка дома, которой я изменил по твоей вине! — Уж моей-то? — усмешка с вкраплениями какого-то немого отчаяния сорвалась с губ младшего, а его руки скрестились на груди. — Если бы ты её любил, не переспал бы с первым, кто к тебе полез. — Завались, — раздражение переросло в грубую злость, а голос вновь сорвался на рык, — я бы не был помолвлен на девушке, которую не люблю. К тому же я чёртов натурал вроде как. А ты всё портишь. Блядские студенческие замашки, — Ли тяжело вздохнул, массируя переносицу. — Знаешь, как меня жрёт совесть? Однако ты у нас чист и невинен, виноват только я. Конечно, так ведь проще, да, Чангюн-а? Даже если ты полез и проигнорировал предупреждения, ты сама невинность, так? Удобно ты устроился. Гюн поперхнулся воздухом и перестал что-либо слышать уже после слова «помолвлен». Кажется, в грудной клетке что-то треснуло, перекрывая доступ к кислороду. Джухон ещё что-то говорил, материл мальчишку, себя и клуб, а Им, беззвучно встав, прошёл к двери. — Я, пожалуй, пойду, — ровно произнёс он, выходя. Ли не пытался остановить его. Это правильно, что он ушёл. А ещё лучше было бы, если бы он в этом кабинете никогда больше не появлялся. Чангюн был спокойным ребёнком. Начиная от рождения, заканчивая настоящим временем. Мало плакал в детстве, а после окончания детского сада и вовсе забыл об этом слове, особо не выказывал любви к семье или друзьям, да и внимания почти не требовал. Но всю ночь после сеанса он провёл с лицом в подушку и слезами. Он был согласен ждать Джухона столько, сколько ему понадобиться, но узнать о помолвке он точно был не готов. Ему вроде бы и не обидно, даже не больно, но отчего-то успокоиться он не мог до самого рассвета. А с наступлением дня впервые за долгое время накричал на свою обожаемую мать, напрочь отказавшись ходить на сеансы. Она, конечно, попыталась спросить с чего такой негатив к психологу, но слишком предсказуемо, что ничего конструктивного женщина так и не узнала. Чуть позже Гюн узнал, что свадьба Джухона, что, оказывается, должна была состояться совсем скоро, накрылась медным тазом, ведь девушка публично изменила своему парню. Как рассказал Минхёк, та пыталась извиниться или как-то загладить вину, но Ли выставил её за дверь, отослав ко всем чертям. Чангюн и рад бы позлорадствовать, однако от этого факта легче ему не становилось. Он ещё сильнее закрылся в себе, стал в разы больше прогуливать школу, постоянно ругался с мамой или просто игнорировал её существование и даже социальные сети закинул, удалив с них всю информацию о себе. Лишь изредка перекидывался с Хёком короткими сообщениями, а всё свободное время убивал на музыку. Точнее на песню, которую он трепетно писал несколько месяцев, часто переписывая целые куплеты. На листе бумаги Им попытался изложить всё то, что томилось в его душе последние полгода. Он вложил все свои мысли и чувства в строки этой короткой песни, а потом совершенно случайно, задумавшись над рифмой припева, набросал на гитаре кое-какую мелодию, которая неплохо подходила под слова записей, из-за чего Гюн на скорую руку по краям листа расписал несколько аккордов и наконец поставил жирную точку. Перечитывать её подросток не будет, потому что не для этого она писалась. Многие авторы отмазываются словами «писал для себя», а вот Чангюн сразу признал, что эту песню он писал уж точно не для себя.       30th of May, 9:14 pm. На улице приятный майский денёк. Чангюн весь при параде стоит у ворот его любимой школы, которую он закончил с отличием. Сегодня его выпускной. Много шаров и цветов улетают в небо под громкий звук последнего в его жизни звонка, яркие улыбки и заливистый смех мелькают то тут, то там. Даже сам Гюн поддерживает одноклассников и веселится с ними, провожая свою школьную жизнь в прошлое. А после линейки они все собираются в родном кабинете, в последний раз выслушивая слёзную речь их классного руководителя, которая всех поочередно обнимает и целует в лоб, не желая отпускать во взрослую жизнь. Ещё позже они собираются в снятой их родителями квартире, чтобы торжественно отметить переход в новую возрастную категорию. Шампанское и прочий алкоголь льются рекой, электронная музыка бьёт по ушам, в помещении невыносимо душно и слишком многолюдно, отчего пропажи Чангюна никто и не замечает. А если и замечают, то думают, что парень вышел проветриться, ничего более. Но Им уверенными шагами взбирается по лестнице наверх, чтобы несколькими этажами выше вызвать лифт, дабы не привлечь лишнего внимания, и поднимается на крышу. Как глупо по стороны местного ЖКХ оставлять дверь на площадку крыши на хлипком замочке, который слишком быстро раскрывается, с характерным звуком падая на пол. Свежий ночной воздух приятно заполняет лёгкие, и Гюн блаженно прикрывает глаза, наслаждаясь прохладой. Улыбка трогает его губы и одна единственная слеза скатывается по щеке, на мгновение задержавшись на подбородке. Юноша достаёт аккуратно свёрнутый альбомный лист, что весь день покоился в заднем кармане его строгих брюк, и раскрывает его, мысленно зачитывая первые строки.       Моя последняя ложь, хотя мне больно до смерти. Но ради тебя… даже сейчас, в этот момент, я прячу себя под маской. Он останавливается, смахивая с ресниц мелкие солёные капельки, и делает пока ещё неуверенный шаг к перилам крыши.       Я иногда спрашиваю у своего отражения в зеркале, сделает ли тебя счастливым то, что я расстанусь с тобой. Глаза пробегаются по тексту, а губы неслышно произносят написанные им же слова. Лист вскоре вновь складывается и опускается в карман.       Я порчу прекрасные воспоминания о нас, постоянно перематывая назад и проигрывая в памяти твоё лицо, кричащее мне «исчезни!». Ледяные пальцы выуживают из кармана телефон. Пара лёгких движений большим пальцем и аккаунт Им Чангюна удалён из сети вместе со всеми воспоминаниями о нём.       До сих пор я не представлял жизни без тебя, но будь счастлив. Счастлив так, чтобы даже моя ложь начала светиться. Пальцы ловко набирают краткое сообщение маме с извинениями и просьбой не плакаться о нём, ведь он не достоин её слёз.       Теперь я опускаю руки, но мои чувства всё те же. Мне просто кажется, что ради тебя будет правильнее закончить на этом. Телефон падает обратно в карман. Парень шумно выдыхает и, собравшись, уверенно шагает ближе к перилам, точно зная, что он делает. Ладони касаются холодного металла, а взгляд устремляется вниз, пробегаясь по детской площадке неподалёку.       Это прекрасная боль. Расставание с тобой убило меня во мне. И я, глотая слёзы, вновь надеваю улыбающуюся маску. Подросток одним движением оказывается за перилами, стоя на самом краю восьмиэтажного здания. Он улыбается, что несвойственно самоубийцам, но ему сейчас так необычайно спокойно и почему-то… радостно?       Мне сейчас так легко. Пожалуйста, не волнуйся обо мне. Я прекрасный…. Нет, я трусливый лжец. Он отпускает железные прутья, давая телу волю, и срывается вниз. Перед глазами скачут картинки из его жизни: радостные и не очень. Улыбчивое лицо мамы, руки отца, что ушёл из семьи, узнав, что его сын гей, добрые глаза лучшего друга Минхёка, которому он вроде как и не нужен вовсе, и, конечно же, ямочки Джухона, что свадьбу так и не отменил, пусть и признал, что его будущая жена — шлюха.       31th of May, 2:57 am. Этот ребёнок явно родился в рубашке. Второй суицид, продуманный до мелочей, и тот неудачный. Только думал ли он, что в коридоре во время тяжелой и долгой операции, от которой зависит его жизнь, цены которой он явно не знает, будет рыдать его мать, находясь в объятиях Ли Джухона, что сам на грани нервного срыва? А догадывался ли он, что покорной собачонкой у окна операционной будет сидеть Ли Минхёк, с дрожью ожидая результатов? Конечно же Чангюн не думал о том, что эти люди хотя бы на секунду задумаются о нём. Что виновато в его таком поведении? Подростковый максимализм или депрессия на фоне неразделённой любви? Быть может, психолог, что не только не смог справиться с ребёнком, но и усугубил его состояние? А может мать, что не уследила, хотя сын всегда был рядом? Кто знает… Минхёк, что прибыл к той самой многоэтажке самым последним, когда Чангюна уже увезли в реанимацию, ведомый странным предчувствием обошел весь дом, замечая в клумбе тот самый лист. Он несомненно забрал его, но его больше заботило состояние друга, нежели странная бумажка, именно поэтому вспомнил он о ней только лишь в больнице, когда врач, проведя десятичасовую операцию, наконец оповестил родителей и знакомых подростка о хорошем исходе. Относительно хорошем: Гюн, к сожалению, безвозвратно повредил позвоночник, отчего у него отказали ноги. Мальчишка останется привязанным к креслу инвалидом до конца своей жизни. «Хотя бы жив» — ежесекундно повторяла мать Има, плача в грудь психолога. Уже идя по белому длинному коридору под редкие всхлипы женщины, Хёк читал текст на листке. И чем больше читал, тем больше понимал всю тяжесть ситуации. А позже вручил песню Джухону, смерив того грозным взглядом и уйдя восвояси без каких-либо слов.