dont lie

      Спустя три месяца. Мальчишка слишком долго приходил в себя. Всё то время, что он валялся без сознания на больничной койке, его палаты не покидала мать, беспрестанно держа сына за руку и молясь Богу за хороший исход, а чуть поодаль сидел психолог, сжимая в руке лист бумаги, и думал. Минхёк же приходил довольно редко, так как учёбу всё ещё никто не отменял. Но стоило ребёнку прийти в себя, как Джухон тут же испарился из его палаты, больше не посещая того. Мать ничего о том, что мужчина всю ту неделю, что Чангюн находился без сознания, сидел рядом и сверлил подростка полным боли взглядом, конечно же не рассказала, посчитав это ненужной информацией. Ли же, исчезнув с больницы, слишком много думал о произошедшем. Хёк отказывался с ним говорить, судя по всему зная о том, что между ними было, а слова песни, которую он уже практически заучил, невидимой петлёй душили его, питая совесть новыми причинами для самобичевания. Так Джухон дожил до выписки Има из больницы. К его внутренним терзаниям со временем прибавились ещё и мысли о невыполненной работе и чувство долга перед мамой Гюна. Он ведь должен был спасти ребенка от суицида, а не довести до него. Между тем он совершил свою вероятно самую большую ошибку — вновь притронулся к алкоголю. В студенческие годы у Ли были неплохие такие проблемы с выпивкой, из-за чего он неоднократно проходил лечение, а позже и вовсе был закодирован. И не трогал бы он дальше высокоградусные напитки, если бы не находил в них утешения и спокойствия. Возможно это глупое наваждение, но Джухону казалось, что с поступлением в организм алкоголя его давящие мысли приглушались, а на смену им приходила спасительная тишина, дающая возможность отдохнуть. И единственная причина, почему он ещё не спился — Сода, которая держала его на расстоянии от расписных бутылок. С девушкой, к слову, предсвадебный скандал они уняли: Джухон простил её после тонны пролитых ею слёз и кучи извинений с обещаниями впредь не поступать так. Всё же и он не безгрешен в этом плане. Но со свадьбой они решили повременить, хоть и сошлись на мнении, что всё же любят друг друга несмотря ни на что. Слишком молоды и горячи, чтобы уже вязать свои жизни узами брака — так сказала мама Ли, когда пара сообщила ей об отмене торжества. Гюн, выйдя из больницы, был переведён на дистанционное обучение и теперь из дома не выходил совсем, находясь под постоянной опекой матери. В первые недели после реабилитации женщина несколько раз приходила к нему ночами вся заплаканная и печальная, дрожащим голосом спрашивая лишь одно: «зачем ты это сделал». Но подросток привычно молчал. После выписки он стал ещё более молчаливым, чем обычно, перестал проявлять какие-либо эмоции, смотря на всё и всех пустым взглядом. Минхёк же продолжал его посещать и дома, помогая с некоторыми предметами, хотя сам их толком не знал, и рассказывая обо всём, что происходило за пределами стен квартиры. А ещё он частенько вспоминал написанную Чангюном песню и открыто восхищался ею, пусть и написана она совсем не в радужном ключе. Им всё время посылал друга к чёрту, когда тот просил его напеть её или сыграть на гитаре, но между тем такое внимание ему достаточно льстило, чтобы в конце концов переставать ломаться и ублажать ушки знакомого. Впрочем, Минхёк был одним из немногих, с кем Гюн охотно говорил и единственным, кому он показывал свои музыкальные наработки.       Спустя ещё неделю. Джухон постоянно вспоминал Чангюна. Ему было интересно как он, всё ли с ним хорошо. А ещё он нуждался в его улыбке и глупых фразочках, которыми младший огрызался при их встречах. Чангюн — синоним к слову «привычка». Он слишком хороший и комфортный, чтобы так просто отказаться от него. Или же он только с ним, с Джухоном, был таким?..       На некоторые вопросы не суждено получить ответы. Ли стоял на пороге квартиры Имов, неловко переминаясь с ноги на ногу. Мамы дома не было, а открыл дверь ему не кто иной, как сам Гюн. Да, мужчина боялся, что мальчишка, только завидев его, выставит прочь, но куда страшнее было не получить никакой реакции вообще. Открыв дверь, Чангюн и ухом не повёл, кратко здороваясь и впуская в помещение своего бывшего психолога. В его глазах не отражалось ничего, даже свойственного для данной ситуации презрения не было. Джухон боится этого равнодушия. Боится до дрожи в коленях. — Как ты, Чангюн-а? — подал голос он, наблюдая за мучениями подростка, что пытался отъехать назад в свою комнату. Сразу заметно, Гюн не привык ещё к инвалидной коляске, и она его явно не радует, но он стойко сдерживается, чтобы не обматерить её, и с гордо поднятой головой продолжает приспосабливаться к новому средству передвижения. — Нормально, — также кратко отвечает мальчишка, когда разувшийся мужчина мягко толкает коляску вперёд, помогая преодолеть расстояние до комнаты и небольшой порожек. Им сразу же отъезжает к письменному столу и даже не смотрит на знакомого. Да, именно знакомого. Он больше не хочет считать его другом или кем-то. — Ты можешь сесть на кровать и, ради всего святого, скажи, что тебе нужно, и выметайся, — спустя минуту напряжённой тишины срывается Чангюн, но быстро возвращает дрогнувший голос в обыденный спокойный бас. — Чангюн, я хотел извиниться, если это будет уместно, — Джухон на несколько секунд умолк, ожидая хоть какой-нибудь реакции подростка, но, так и не дождавшись, всё же продолжил. — Я знаю, что виноват. Знай я о твоих мыслях, никогда бы не довёл до подобного. Ли, ведомый обыкновенной человеческой совестью и совершенно детскими побуждениями так легко вымолить прощение, ещё долго изливал душу, повторял какой он мудак и как неправильно поступил. А Гюн слушал, чувствуя чужой наверняка влажный взгляд на своей напряжённой спине. Парень многое хотел бы вставить в речь мужчины, да вот только никому это и не нужно. — …Давай попробуем всё с самого начала? Попробуем нормально дружить без фона моей ответственности за тебя, попробуем отношения, — эти слова стали последней каплей для Има. Точка кипения бесповоротно пересечена. Мальчишка залился громким смехом, в следующее мгновение пронзая психолога холодным взглядом. — Сначала? Отношения? Ты смеёшься, Джухон? Я из-за твоей недоговорённости понадеялся, настроил воздушных замков, а в итоге остался инвалидом. Никому ненужным инвалидом, если быть точнее. И на кой-чёрт я тебе вообще сдался? Хочется ещё немного поизводить мою душу? — Ты ошибаешься, ты всё ещё всем нужен. И мне, Гюн-а, — жалостливым взглядом мужчина уставился на еле повернувшегося к нему подростка. — И что ты будешь со мной делать? Я даже самостоятельно по квартире передвигаться не в состоянии, — безысходная усмешка мелькнула на юношеских покусанных губах. Где-то в душе Чангюна оборвались последние ниточки, что держали его на плаву. — Пошёл к чёрту, Ли Джухон. — Чангюн… — Я сказал, пошёл к чёрту! — повысил голос он, роняя кристально чистую слезу. — И, Джухон, давай будем честными: никому не нужен инвалид. Я — обуза. — Не… — Просто исчезни, — Гюн впервые в жизни разозлился настолько сильно, что позволил себе зарычать на кого-то. Ли, ещё более потерянный из-за слов и поведения своего бывшего пациента, послушно встал и вышел прочь из квартиры, плотно закрывая за собой дверь. Впрочем, покинул он не только чужую квартиру, но и чужую жизнь. И вдобавок потерял частичку себя, но это он поймёт гораздо позже, а этот вечер он определённо точно напьётся до потери пульса.        Спустя год. Недаром говорят, что всё плохое непременно вернётся к тебе. Джухон, сделавший в своей жизни довольно много дерьма, более не смог работать психологом и, разрушив блестящую карьеру, ушёл с больницы, оставаясь безработным. Нет, на самом деле он очень сильно любил свою профессию и ему действительно нравилось копаться в людских проблемах, помогать решать их, чтобы после видеть до боли счастливые улыбки в случае удачи. Однако после тех страшных событий, произошедших с ним ранее, он банально не смог продолжить свою работу, чувствуя тот неподъёмный душевный груз за человеческую жизнь. И пусть Чангюн выжил, но разве это жизнь? Ведь его инвалидность совершенно точно перечеркнула ему все планы и мечты, оставляя безвольной тряпичной куклой, плывущей по течению. Ли честно пытался работать через силу, но ничего у него не выходило, всё предсказуемо валилось из рук, а вроде как поутихшая совесть каждый сеанс кричала, срывая голос, что он не справится и вновь подведёт людей, доверивших ему свою жизнь.       Ему пришлось отказаться от мечты всей его никчёмной жизни. В скором времени Джухон также переосмысливает свои долгие отношения с Содой и приходит к выводу, что никогда и не любил её. Только вот она его обожает до невозможности и, когда Ли непрозрачно намекает на мирный расход, ставит его перед фактом, мол, беременна. Мужчина второй раз теряет смысл жить, потому как осознает, что так просто оставить беременную от него девушку он не сможет хотя бы из-за банальной гордости. К тому же, это и его ребёнок тоже, он просто обязан воспитать его. Скорая свадьба состоится в этом же месяце, на которой Джухон будет фальшиво улыбаться гостям и с нежеланием скажет «да», глядя в немигающий лучистый взгляд его будущей жены. А потом напьётся так, что об этом дне вспомнит ровным счётом ничего. Минхёк не перестаёт обхаживать Чангюна и даже практически выводит его из депрессии, дав ему занятие, которое действительно нравилось подростку. Родители Хёка были довольно влиятельными и богатыми людьми, из-за чего всегда выполняли любые прихоти сына, которыми он старался не злоупотреблять. Но его эта просьба обошла все предыдущие: он попросил у родителей оборудование для звукозаписи, а обосновал своё желание тем, что решил уйти в музыку, ведь его вокальные данные не так уж и плохи, хотя далеки от идеала. Примерно в то же время он находит себе очередную пассию — Шин Хосока, который в школьные годы писал мелодии и биты, но не увлекался этим всерьёз. Впрочем, Минхёку не понадобилось много времени, чтобы Хосок согласился возобновить свои увлечения и стать его композитором. Когда Гюн заикался о паре, Ли во всю глотку кричал, что это серьёзные отношения, однако Чангюн всё равно открыто высмеивал его, совсем не веря, что Минхёк способен терпеть кого-то более месяца. Но стоило Хёку предложить Иму вступить в их маленькую группу и наконец-таки познакомиться с Хосоком, Гюн быстро отбросил всё своё неверие куда подальше и действительно возрадовался за друга, поняв, что Шин вполне себе неплохой вариант. В группе Чангюн занял позицию поэта-песенника и был несказанно доволен своей ролью. А потом Минхёк случайно вспомнил о песне, которую Гюн написал Джухону, и понеслось: он всё чаще и настырнее выносил другу мозг с просьбой озвучить её, уверяя в том, что она принесёт ему славу. В конце концов к разносу Има присоединился Хосок, обещая написать к тексту подходящую мелодию, и тогда подросток сдался, согласившись на запись.       Спустя пять лет. Семейство Ли пополнилось очаровательной дочкой, которую они назвали Юри. Отец души не чаял в маленьком комочке счастья, который солнечно улыбался и смеялся, стоило только Джухону взять дочь на руки. У мужчины в какой-то степени появилась мотивация жить, хотя бутылку он так и не оставил, с избытком выпивая холодными вечерами. Отцом он был, конечно, хорошим, однако с рождением дочери ссоры в семье участились. Чуть ли не каждодневно Сода кричала на пьяного мужа, когда тот хотел подержать Юри на руках или поиграться с ней. Но и девочка в такие моменты не молчала, плача, что хочет к папе, на что Сода злилась ещё больше. Юри определённо не любила свою мать ни будучи младенцем, постоянно крича в её руках, ни когда подросла, изредка вслух выказывая своё пренебрежительное отношение к женщине. Джухон в такие моменты лишь стоял рядом и тихо посмеивался в кулак, наблюдая за целой гаммой эмоций на лице жены. А потом получал очередной скандал, заканчивающийся обычно либо разъездами к родителям, либо быстрым сексом. Правда Ли не хотел Соду, совсем не хотел. Ему чуть ли не виагру жрать приходилось, чтобы не расстроить жену, отчего он довольно скоро отказался от какой-либо половой жизни с ней. Только если Джухон действительно отправил свою личную жизнь пылиться на задний план, то измены Соды были секретом исключительно для него. Песня Чангюна выходит спустя пару дней после рождения ребёнка. Красивое совпадение, о котором никому не положено знать. И действительно Минхёк оказывается прав в том, что трек станет местным хитом. Если быть честными, они сами не ожидали такой популярности с всего лишь одной песни, но получили её заслуженно, ведь работали над ней без малого год, доведя до шедеврального состояния. Заметив шум вокруг трека, Хёк без права на отказ предложил ребятам продолжить деятельность как группа, однако ни к чему это не привело. Но и не остановило, благодаря чему он решил выдвинуть вперёд Чангюна, которым уже недвусмысленно интересовались небольшие агентства. Не прогадал — Гюн под псевдонимом «I.M» буквально за год разорвал всю конкуренцию, выходя на новый уровень. Уровень, где требовалась поддержка компании. Снова просьбы помощи у родителей, которые, отметив блестящие глаза сына, вновь дали ему возможность расти. Минхёк буквально за уши вытянул Има на уровень локальной звезды, показав и ему, и всему городу его талант, а сам организовал вокруг них приличное звукозаписывающее агентство. Спустя ещё какое-то время, что троица пахала без отдыху, Хосок, который взял себе псевдоним «Вонхо», стал известен в узких кругах как неплохой композитор, Чангюн успешно вышел в местные массы даже несмотря на свою инвалидность, а Минхёк успешно содержал компанию. Им не тратил заработанные на редких концертах деньги на незначительные мелочи, как это сделал бы кто другой. Он сначала немного помог маме с ремонтом их старой квартиры, а затем принялся вкладывать всё, что появлялось у него в руках, на лечение своих ног. Несколько долгих лет безрезультатных массажей и операций практически убили в нём надежду на восстановление, но одним днём, когда его няня взяла экстренный выходной из-за проблем в семье, а Минхёк нещадно опаздывал, не выдержавший более лежания в кровати Чангюн попытался встать, грозясь встретиться лицом с полом. И, с немереной силой держась за изголовье кровати, кое-как смог встать, пусть и на пару секунд. Он и дальше частенько вставал в попытке сделать хотя бы пару шажков, но каждый раз падал назад, обречённо выдыхая. После этого он решился рассказать обо всём своему лечащему врачу, который тут же переписал назначенное Гюну лечение. Теперь Им ежедневно занимался необходимой для реабилитации гимнастикой со своей няней или мамой, изредка пытаясь пройти хоть несколько шагов с кем-нибудь под ручку. Со временем он смог преодолевать целые метры, держась за помогающего человека, однако доктор по-прежнему запрещал ему пытаться ходить самостоятельно, говоря, мол, он может сделать ещё хуже. Но Чангюна мало волновали его слова, он сердцем чувствовал, что стоит попытаться, он без сомнений сможет. И он пытался, каждый раз падал, больно ударяясь и расшибая конечности, но пытался, пока одним днём не пошёл. Опираясь о стены руками, на дрожащих, отвыкших от нормальной ходьбы ногах, прошёлся вдоль комнаты, неверующе смотря на свои ноги и от переизбытка чувств нервно смеясь. А позже присел на стул и обильно заплакал. Наконец-таки от счастья. На полную реабилитацию Иму понадобилось прилично времени, однако этого того стоило, ведь по истечению данного времени Чангюн вновь смог самостоятельно ходить, гулять по парку и просто жить в одиночку, без няни под боком. Его счастья не передать простыми словосочетаниями, ни в одном языке не найдётся слов, чтобы показать насколько сильно он рад, что переборол свою инвалидность. Правда теперь он находился под постоянным наблюдением врачей, что неимоверно бесило, но это слишком незначительно по сравнению с его прошлым, отчего он легко игнорировал сей факт. Вместе со своим эдаким возрождением Чангюн решается собственноручно написать ещё одну песню, за которой оставит своё прошлое. Он вновь вкладывает в строчки все свои мысли и переживания, обиды и невзгоды, чтобы встретить нового себя и кардинально изменить свою жизнь. Выход этой песни станет моментом его перерождения.       Я стану новым цветком и расцвету снова. Он вспоминает все свои походы к докторам и хирургам, вспоминает как боялся их слов после очередной операции или отправлял маму за снимками рентгенов, потому что не хотел их видеть, а потом глупо сбегал из больниц, отпуская няню домой с целью проплакать всю ночь так, чтобы этого совсем никто не видел. Даже будучи инвалидом он не хотел казаться слабым.       Каждый раз, когда я стою перед тобой, я будто бы перед гильотиной: боюсь вердикта настолько, что даже не могу открыть глаз. Между тем он помнит порицание местных музыкальных критиков, которые в один голос говорили, что у его группы нет будущего. Помнит слёзы Минхёка, который уж точно этого не заслужил, и опущенные руки Хосока, который уже и веру потерял. И каждый раз, вставая с колен, чтобы попытаться ещё усерднее, они получали одно и то же, точь-в-точь. Но теперь Чангюн готов утереть им нос, теперь он совершенно точно сможет заслужить их одобрение. Потому что он уже многое смог.       «Что это было? У этих ребят нет таланта, их рифмы так плохи, а подача так банальна». Единственный мой ответ на сомнения в нашей силе — кровавый пот и обстоятельства. Парадигма быстрого роста вновь становится моим мотивом. И он безусловно ставит перед собой цель добиться большего, чем просто группа, выступающая в местных клубах. Он не знает, ошибается ли, но действительно верит в свои силы, обещая отныне никого больше не подводить и не расстраивать. Чангюн отдаст всего себя, до самой последней капли, чтобы ими гордились.       Я хочу полностью расцвести. Пришло время сиять солнцу на моей голове, где раньше лил дождь… Пришло время сиять, отныне моё имя — синоним слову «блеск».