Вкус тщеславия

Все мы были когда-то частицами целого, А потом разделили на черное-белое так смело мы. Вместе были когда-то крупицами вечного, А потом мы решили уйти на конечные К своим полюсам. Здесь не действует больше закон притяжения, Плюс на минус отныне дает отторжение и жжение. Компас сломан, утерян контроль навигации, Каждый ищет свой курс и свою дислокацию На розе ветров.

louna - полюса

ㅤㅤ       ㅤ      

→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→

ㅤ       ㅤ       ㅤ             — Ты не убил Лагерту. И ты не Бог, Ивар.       Прямота. Неумение держать себя в руках или искреннее желание окунуть младшего брата наглой улыбкой в болото собственной лжи? Скорее, последнее, ведь ситуация откровенно раздражает прежде всегда спокойного, исполнительного, словно преданного дворового пса, Хвитсерка.       Самоуверенность в крови Лодброков.       Терпкий привкус крепкого меда остается на кончике острого языка. Он сжимает кубок, совершенно не заботясь о вызывающей фразе, нахально брошенной на глазах других присутствующих.       Ядовитое пламя злости растекается по телу. Или, быть может, то всего лишь алкоголь?       — Ты что-то сказал, брат? — язвительно осведомляется Бескостный, отрываясь от оживленной беседы со своей кюной. — Не могу услышать твое монотонное бормотание за праздничным шумом.       Натянутая улыбка играет на губах берсерка, взявшим на себя роль обычного шарлатана, ведущих кочевой образ жизни от поселения к поселению. Рассказывающий поистине безумные истории о богах, совсем, как давным-давно дети Рагнара с упоением слушали эмоционально жестикулирующего корабельщика.       Один, Скади, Фрейя, Ньерд... Среди всех богов, что знал Хвитсерк, нигде не упоминалось имя Ивара.       — Ты прекрасно знаешь, что это была не Лагерта! — произносит старший громче. Тон звучит увереннее, тверже и грубее. Совсем так, как не подобает обращаться к темпераментному конунгу и братоубийце. Порази его Тор, если он — брат этого чертового безумца! — будет молчать.       Бескостный приоткрывает рот и ошарашенно смотрит на прежде тихого, лебезяще вежливого Хвитсерка. Отчасти и наивного, коему давно пора отложить топор: старший сын Рагнара не мог похвастаться ни могучей силой, ни быстрой сноровкой, ни стратегическим мышлением. Он был прост. Совершенно. И боги даровали ему способность адаптироваться в любом обществе, оставаясь блеклым пятном. Незаметным.       Люди верили в добродушную улыбку. Мягкий тембр голоса. Его теплые объятия. Наверное, из всех сыновей старший больше всего напоминал Аслауг, ощущающую серьезную ответственность за близких.       Хвитсерк прыгает с корабля, потому что знает — младший брат не справится на Западе без его помощи. Уббе вернется домой на драккаре и с ним ничего не случится. Но сможет ли спать ночами Хвитсерк не зная, как далеко зайдет безумие Ивара? Как узнает, что его надо остановить? И разум упорно шепчет ответ: это надо было сделать раньше.       — Ты пьян, Хвитсерк, — Ивар понимающе кивает, как заботливый родитель, терпеливо объясняющий в десятый раз формулировку нашкодившему, глупому ребенку. — И это единственная причина по которой я не прикажу вспороть тебе горло прямо сейчас.       — Может я пьян, но не ослеплен чувством собственного превосходства, — кубок звонко встречается с поверхностью стола, и тишина холерой распространяется по залу. Холодно переведя глаза на кюну, — на эту щебечущую, словно звонкую пташку, девицу, зная, что птицы поют только для привлечения внимания — что наклоняется и нашептывает мужу очередную обманчивую лесть, Хвитсерк взрывается. Поджимает губы. Подрывается с места, бесстрашно идет к брату и ставит между ними руку, упираясь в трон, наклоняется вперед.       Он и правда пьян, но не настолько, чтобы поверить в детские сказочки.       — Ты — сын Рагнара Лодброка, великого конунга, как и я. Ты человек, Ивар. И ты, — переходит на шепот старший, смотря в растерянные глаза, — оскверняешь имя нашего отца. Проклинаешь богов своим поступком. Ты мой брат. Хочешь ты того или нет, но я не признаю тебя богом.       Непокорность. С каких пор Хвитсерк заболел ей?       Хвитсерк, ты поможешь мне подняться? — Да.       Хвитсерк, ты сделаешь для меня лук? — Да.       Хвитсерк, ты веришь, что я могу стать сильнее братьев? Сильнее тебя? — Да, Ивар.       Хвитсерк, думаешь, что отец возьмет меня на Запад? — Если ты сам захочешь.       Хвитсерк, ты прикроешь мне спину в битве против саксов? — Даже если придется отдать за тебя жизнь, Ивар.       Хвитсерк, ты признаешь меня богом? — Нет.       Противоречивые чувства со скрежетом царапают остатки человечности. Свойственны ли подобные эмоции богам? Нет. Эмоциональный круговорот, напоминающий густую эссенцию, кружит голову Ивара: непонимание и детская обида. Почему именно сейчас, когда ему нужна всеобщая любовь народа, брат открыто отталкивает?       — Убьешь меня следующим?       Вопрос оскорбляет. Старшему удалось задеть единственную живую точку на душе Бескостного. Братоубийство. Вспышка гнева и последующее горькое сожаление о случившем. Он видит решительного, откровенно безрассудного брата, не следящего за своим длинным языком и быстро находится, когда переводит взгляд за спину. На них смотрят. Воины, жители. Ждут. Они ждут, когда Ивар даст слабину и публично признается старшему, как ему жаль? Как не проходило и дня, чтобы тот не думал о причине своего титула?       Нет. Непозволительная роскошь. Он больше не Ивар Бескостный. Он — конунг Ивар.       — Отдохни, Хвитсерк. Ты устал, — легкий хлопок по плечу, словно ему наплевать. Словно мнение Хвитсерка послали далеко в глубины Хельхейма. Ивар не отвечает на вопрос, испытывая единственный страх — пасть униженным, оскорбленным и продемонстрировать теплоту к кому-либо живому.       Чувства — это слабость.       И именно это утверждение ломает ему ребра изнутри, когда Хвитсерк — последний близкий родственник, что верит и идет за младшим даже после череды бесконечных перепалок, едких оскорблений, серьезных угроз с ножом у горла, — уходит.       Никто не слышит крика Ивара, даже сам Бескостный, поскольку тот раздается из закрытого, навеки вечные, тайного уголка. Глубже, глубже, далеко от чужих глаз, — вон там! — в оковах, где находится сердце, отражающееся снаружи безразличной маской.       Он провожает силуэт взором, пока брат не исчезает в дверном проеме и поворачивается к кюне, поодаль от себя, одаривая неимоверно фальшивой улыбкой. ㅤ ㅤ ㅤ