Вкус тщеславия

ㅤ       ㅤ       ㅤ             И рука дрожит. Рука дрожит, когда в очередной раз Ивар слышит несогласие с родных уст. Хвитсерка следует убить, стереть в порошок на публике, переломить на две части. Сжечь. Сжечь и послушать мольбы о помощи, однако, будет слишком поздно для пощады. Власть скручивает ему живот сильнее эля, выворачивает наизнанку, демонстрируя худшие из качеств и ударяет по столу окровавленной рукой.       И вместо немедленной казни главного недовольного, так яро швыряющего утверждение в лицо, Ивар машет рукой, спроваживая беременную девушку, кюну, веля оставить их наедине и не появляться до тех самых пор, пока Ивар сам не позовет.       — Ну? — выжидающе интересуется тот, выглядя дьяволом в свете луны. Опираясь на костыль, сверлит раздражающего родственника исподлобья.       — Я знаю, что ты убил Провидца, — бесстрашно заявляет Хвитсерк правду, за которую может лишиться головы. — Я знаю, что ты убиваешь всех, кто с тобой не согласен. Каждого, кто встанет на твоем пути. Ты — безумный тиран, Ивар.       Он движется к брату мелкой поступью, как к разъяренному зверю, изголодавшегося за последние дни так сильно, что обезумел от чувства пустоты в желудке. Хвитсерк непоколебим. Его проявившаяся за неделю самоуверенность и желание честного правления – ужасно бесят. Ивар даже не скрывает внутреннего вулкана агрессии. Он опускает голову и тихо смеется, будто это старший сошел с ума.       — Ты мыслишь, как человек, — выносит вердикт тот, пуская язвительную усмешку на серьезный недостаток окружающих. — Разве ты не рад, что твой брат — Бог?       — Ты мой родной брат, но я почему-то не Бог. А знаешь, почему? — Хвитсерк качает головой и копирует недавний жест, поднимая подбородок выше, снисходительно похлопав по плечу. — Я еще не выжил из ума.       Щелчок агрессии возводит ее до критической точки и Бескостный медленно растягивает губы в улыбке, стеклянным взором прожигая дырку на собеседнике. Резкий удар в плечо стирает спокойствие Хвитсерка, заменяя целой гаммой эмоций, когда тот осознает — он находится у стены, а к горлу прижато лезвие метательного ножа.       — Ха, — скалится сын Лодброка, безуспешно отклоняя голову в противоположную сторону, — правда так сильно не понравилась тебе? Задел за живое? Ты такой наивный, когда влюбленный. Не видишь, что тобой манипулируют.       — Повтори это еще раз и навеки останешься немым. Старший увереннее ступает вперед, зашипев от саднящей боли на шее, где появились капли крови. Если кто и собирается преподнести правду новому правителю, то этим человеком станет Хвитсерк. Пусть и плата за честность — негатив, угрозы и порция собственной боли.       — Ненавижу тебя и твою богиню, бог Ивар, — приблизившись, нагло опаляет Хвитсерк шепотом, кривя губы в усмешке и откровенно играя с огнем. — Вы жалкие и безумные. Все думаю также, только молчат. Считай, что я выражаю общественное мнение.       Ядовитый язык не унимается, продолжая снова, снова и снова озвучивать тайные подозрения, невероятно сильные страхи и неизбежность своих плодов. Лживая любовь народа. Тайное желание свержения. Молчание. И ненависть.       Брат прав. Верный, даже после предательства младшего, пес, что возвращается за похвалой хозяина. Но проще признать ошибку, чем озвучить ее вслух. Чувства — делают слабым. И слабость исходит прямиком из человеческого начала, скованного цепями, из души конунга.       — Может и так, — почти рычит Ивар, — но после рождения ребенка все изменится. И ты до этого момента не доживешь.       Замахнувшись для четкого удара, лезвие со свистом рассекает воздух под судорожный вздох старшего, раздавшегося почти в самые губы. Он цепляется за ткань одежды брата и наглость мгновением тонет в приглушенном стоне, когда клинок входит в стену возле головы и вместо смерти, Хвитсерк чувствует на губах жадный поцелуй. Привычный. Родной. Живой.       Старший бесит. Наглая непокорность так бесит, что раздражение заменяется острым чувством возбуждения.       Сколько раз они делали это до встречи с Фрейдис? Когда начали? Никто не помнил. Братья сбились со счета. Перестали вести его в один прекрасный миг, наслаждаясь общей тайной. Секретом.       Они избавляются от одежды и Ивар кидает ее в сторону, удерживая Хвитсерка за горло, впивается поцелуями. Еще, еще и еще. Это стало его любимым занятием — отмечать следы своего пребывания с помощью укусов, ярких синяков, ран, чтобы брат знал, что это реальность.       Чтобы брат помнил.       И тот сам тянется навстречу, утягивая в жаркий поцелуй, забирающий остатки воздуха. Прикусывает нижнюю губу, терзая и подмечая вслух, что сюда может кто-нибудь зайти и застать обоих.       — Наплевать. Хочу тебя, — бесцеремонно отрезает младший.       Горячее нутро, судорожный стон и запрокинутая шея Хвитсерка манят к себе. Его не сильно трясет. И конунг Каттегата вновь осознает, как приятно чувствовать максимальную близость с родным братом, выстанывающего каждый толчок.       — Признай, что я бог, — не унимается Ивар, непоколебимо настаивая на своем.       — Не-ет... Ты не бог, — хрипит брат, резко задыхаясь в следующий момент от череды сильных толчков и укусов в качестве наказания, позже заменяющихся легкими поцелуями. Рука сжимает горло. Ивар не щадит, продолжая экзекуцию, накрывающей волнами ярких вспышек возбуждения. И сам полностью отдается головокружительным ощущениям, которые не сможет подарить ему ни одна девушка в мире.       Он чувствует себя человеком.       Огонь утихает, когда оба приходят в себя, втягивая воздух. Бескостный не собирается объяснять жене свежие следы на теле, подписанные губами брата. Никто не должен стать частью их секрета.       — Ты... — простодушно начинает Хвитсерк, растягивая ухмылку и лежа на кровати. Ему хорошо, спокойно и тело легко вибрирует от «братской любви», вызывая прилив хорошего настроения. Эмоция пропадает в тот момент, когда щеку рассекает лезвие ножа, и фигура Ивара нависает над ним, — ...что делаешь?       Ядовитая усмешка на губах.       — Ты был прав, брат. Безумный тиран вроде меня не позволит подорвать свой авторитет, — лезвие утыкается в середину груди, уверенно проворачивая острием. И Бескостный готов был поклясться на браслете, что слышит за ребрами бешеный ритм сердца. — Я ведь обещал, что ты не доживешь до рождения ребенка.       Сладкий шепот и безумные, практически заполнившиеся темным цветом, радужки глаз, метаются по чертам лица. Запоминают. Он цокает языком, словно ему действительно жаль.       — До рассвета ты должен покинуть Каттегат и никогда не возвращаться, иначе разделишь участь предателей. Руками... Моих бойцов.       Невинная заминка до чертиков выдающая Ивара. Убить Хвитсерка собственными руками тяжело. Непростительно. Он уже проходил через это. Но… Все ведь когда-то умирают?       Старший ни за что не поверит в игру откровенного безумия, что так нравится Ивару. Однако последний решает для себя многое.       Надо идти до конца. Вырезать остатки мягкой человечности. Избавить себя от любых путей возвращения назад.       Он — бог. Он — ас.       Острое лезвие входит в плечо левой руки, вызывая громкий крик боли. Собственные пальцы окрашиваются кровью, и Ивар ведет ими по щеке брата, смеясь.       — Рассвет близко, — мягкая улыбка, будто он неповинен в торчащем клинке из плеча. — Пути назад нет. Я больше не хочу тебя видеть и слышать. Прекращай скулить и проваливай.       Оставив старшего корчиться от боли, конунг безразлично одевается, оставив того в одиночестве.       Хвитсерк ошибся.       Вскрикнув, он резко вытаскивает нож, зажимая продырявленный участок тела рукой. Вот какова благодарность брата за постоянные стремления помочь? Старания спасти его от самого себя? Разочарованный вздох, вперемешку с шипением боли.       Он и правда ошибся.       Настоящий Ивар еще есть внутри. Он жив и никуда не исчезал. Бог — язвительная маска власти, хрупкая, вызывающая отвращение, способна расколоться в любой момент. Вдребезги.       И старший, разорвав ткань, заматывает плечо, поклявшись перед всеми богами и самому себе, что не оставит угрожающего Ивара в приближающейся бойне. ㅤ       ㅤ      

→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→→

ㅤ       ㅤ