Собирая букет

****** Его трясло. –Шваль! «Умереть?.. Нет, пусть умрет он.» — Не рыпайся! «Касания… Смыть бы поскорее.» — Ты плачешь?! Молчать, а то мать услышит! «Его руки такие шершавые. И скулы болят. Кажется, губу порвал.» Время в такие моменты всегда текло вязко. И боль не успев притупиться, нарастала с новой силой. Дни, различались лишь минутами утренних обезболивающих таблеток. Но они кончались слишком быстро. Кирилл сидел на холодном кафеле в ванной и беззвучно давился всхлипами. Мальчик еще не научился контролировать свои рыдания, и как ежедневный обряд, трясущими руками сжимал колени пока туман пробирался в комнату. Он отрезвлял, когда кожу на спине жгло мёрзлым металлом ванны. В этот раз, тело ныло от синяков и ссадин, а ко всему, осталась перепачканная новая одежда от матери. Этим ублюдком… Одно слово. Отчим. — Знаешь, ты должен уважать меня, и-ик, больше. — неразборчиво прорычал Петр. Запах перегара пропитал всю верхнюю одежду, а недопитая бутылка водки разлилась по любимому маминому ковру. — Где она? — тот смотрел водяными глазами на сонного Кирилла. — Уехала. Не помнишь? Вы поссорились. Кирилл расстегнул молнию, и начал снимать ботинки. –Ты. –Чт... Не успел юноша закончить предложение, как слова застряли во рту, и он был прижат к стене. –Ты сойдешь. От грубой силы, у того подкосились колени. Ему перекрыли дыхание, тяжеленная рука лежала на тонком горле. Мужчина придавил его еще больше, что Кириллу пришлось открыть шире рот чтобы схватить немного воздуха. Секундой позже, чужие губы были на его собственных. На этом моменте он почувствовал слезы на своих щеках. — Называй меня папочкой… — голос напоминает шипение змеи. Он пропитан ядом, который стремительно отравляет тело, растекаясь по венам, смешиваясь с кровью. Лишая кислорода. Буквально. Дальше — боль. Вырываться, кричать, упираться, бить, молиться, умолять… Все это — несчастные попытки. И Кирилл падал. На пол, кровать и колени. Как и падал в своих же глазах. Его затягивало в эту проклятую воронку. Никто с близких не смог утешить и приручить горе внутри, как бы не старались. Да и никто даже и не пытался. Поэтому, сейчас оно переливалось через бесцветные глаза. –Хей, парень… Его трясли за плечи. Голос становился сильнее и требовательнее. Вот и щелочка серого света бьет в глаза. А над ним навис человек и метал взгляд по лицу юноши. Когда тот до конца открыл глаза, казах (вечером, Кирилл узнал его национальность) облегченно вздохнул. Парниша поднялся на локтях, и тут же стукнулся лбом об подбородок Эдиля. Тот сразу же взялся за челюсть, и немного улыбнулся. — Вот же, несчастье. — он присел на край полки. — С тобой все хорошо? Ты кричал во сне. В ответ лишь тишина. Он поднял голову, чтобы посмотреть на потолок. Потолок тоже молчал, но ему можно. Он всего лишь потолок. А Кириллу молчать было нельзя. Он не потолок, чтобы отмалчиваться. — Не говори. Ты дрожишь, может чаю? — он мягко коснулся рукой к ноге под одеялом. — У меня нет денег. — Я куплю тебе, подожди. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Две женщины мельком посмотрели в щель. Шептали довольно громко, хотя голоса отдалялись. –Ты видела его? — Да. — А одежду? –Тоже. Ты права, нужно сказать тому улыбчивому парню, что бы проверил свои вещи. Глаза у него страшные. И все стихло. «–Они… Обо мне?» Дверь скрипнула, и снова на пороге оказался казах с парящей жидкостью в стакане. — Я ничего не брал. — холодно отрезал Кирилл. — Мне было бы все равно. — Почему? — он ожидал чего угодно, но не такого равнодушного ответа. — Как только я тебя увидел, то принял решение — помочь мальчишке чем смогу. Я не думаю что ты щеголяешь в потасканной одежде из-за хорошей жизни. У меня нет повода не доверять тебе. — Эдиль отдал горячий напиток в тонкие пальцы и принялся с легкой улыбкой смотреть в окно. Они помолчали. — Я. Как ты мне можешь доверять, я же изгой, и… — Я тоже. — он еле-еле сжал простынь, но беззаботное выражение лица было непоколебимо. Моментами, Кирилл вспоминал о чае в кружке: тихонечко сюрпая достался дна, когда напиток охладел. Его разморило. Глаза жутко горели и чесались от слез и недосыпа. — Ты практически спишь. Сыграть? — неожиданно подал голос казах. Юноше хотелось спросить, на чем именно, но вопрос отпал сам собой, как только в сгустке темноты появились очертания чехла гитары. –Если ты разбудишь вагон своими воплями, я — первый раз тебя вижу. –Дурак ты, Кир. И Эдиль запел. Тихонечко, иногда переходя на кричащий шепот. Ну, знаете, когда чувствуется надрыв в голосе, а громче он не становится? Так вот, красивый он был. Успокаивающий. И голос, и Эдиль. Ни черта не разобрать конечно, на казахском все. Но я не отчаивался. Ведь было в этом что-то эдакое… Родное? Как старый потертый плед, с ужасно раздражающими кисточками на концах, но свой же. Уютный. Я следил за мягкими пальцами перебирающие струны, и кажется, чуть ли не спал, а слышал последние ноты колыбельной. Последнее, что помню — это чужие прикосновения родной руки к щеке. Я был рад, что проспал остаток поездки. Почему был? Назойливая проводница пришла по белье. И, скорее всего, по мою душу. Я, оказывается, остался единственным неизведанным существом в тамбуре. И за столь короткое время, от моего пробуждения ни осталось ни следа, а лишь 101 вопрос и раздражение от них же. Мой психотерапевт и то меньше задавал. –Сколько тебе говоришь? –16 недавно отметил. — недоброжелательно пробурчал я. Но та не унималась. –А где же родители твои, или ты к ним едешь? — женщина присела на соседнюю полку, и уставилась на меня с прищуром. –К ним. –коротко бросил я, попутно собирая мусор со стола. Не мой, кстати. Где же этот гад Эдиль? Лучше уж тактично молчать с ним, чем отвечать на каверзные вопросы этой шайтан-бабы. Не могу же я признаться, что сбежал с психушки, и сейчас в бегах? Хотя, если ей это сказать, она отстанет, а? –С добрым утром, соня. Оу, и Вам снова здрасте. — Эдиль ввалился вовремя. А может и нет, а то как-то не очень радостно выглядит. Хм. Кажется, причина этого, сидит на его полке, пожирая бедного казаха огромными, томными глазами. –Вы так быстро ушли, я Вас обыскалась! — проводница сладко улыбнулась так, что мне, лично, зубы свело. Эдиль (собака какая), с ангельским выражения лица, бесстыдно врал: –Ох, я просто очень любознателен, со всеми перезнакомится решил. Светочка, кстати, третье купе в поисках Вас. –Да Вы что? — она встала, заодно поправив юбку, — тогда мне пора, мальчики. — названная «Светочка» не могла не пройти не задев своими фигурами казаха. Дверь снова громко закрылась, и Эдиль, махнув своей внушительной косой прошел ко мне поближе. –О, так ты хозяюшкой заделался? Благодарю. И как-то сразу стало глупо стоять с чужим мусором в руках, так что я поспешно опустил его в мусорный пакет на полу. — Я на следующей выхожу. Не имею привычки оставлять после себя хлам. Лицо казаха просияло, и почему-то не сулило ничего хорошего. А с хорошего было то, что я принял решение посидеть на дорожку со своим сиротливым рюкзаком. –Я тоже схожу, может… Его слова заглушил свист гудка и скрежет тормозов. Взявшись за лямку, мое тело понеслось к выходу. Не оборачиваясь. По платформе я бежал резво, будто был вовсе не обессилен, не голоден, и, вообще — пионер-атлет. Не глядел я на этот прекрасный город большими глазами. А пытался убежать от единственного искреннего человека в моей жизни. Зачем же я ему? Правда, продолжить свою грустную мысль я не успел. Моих плеч коснулся уютный плед, который отпускать совсем не хотел. Удерживал как мог в этот дождливый осенний день. Теплые шершавые руки. Не такие как в кошмаре прошлой жизни. –Хей, как на счет чая с мелиссой у меня?