Собирая букет

Когда снежинку, что легко летает, Как звездочка упавшая скользя, Берешь рукой — она слезинкой тает, И возвратить воздушность ей нельзя. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет вдруг. Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль — Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль!...

***

— Так ты говорил, что к родителям ехал? — кинул казах мельком. Замер. С прищуром ждет ответа. –А ты? Тупой ответ. Я в принципе такой же. Безграничное количество раз могу заводить себя в тупик. –Вопрос на вопрос? Хорошо. Давай компромисс. Я честно отвечаю, ты платишь мне тем же. Заманчиво. Но что ты ожидаешь услышать? –А как проверишь? –Ну вот опять. Увидишь. — парень мило положил руки на стол, будто первоклассник. –Могу предположить, что ты соврал проводнице. Так куда путь держал? Повторяю, мне было нечего терять. Может, самоуспокоение, но я верил в это. –Убегал. Я немножко в розыске. Погоня, новая страна, и вот я тут. –Интересненнько. Так ты преступник? Я тоже своего рода скрываюсь от кое-кого. Молчу. Выдавливаю из себя нейтральное предложение. –Ну уж точно не от властей. — с насмешкой фыркнул я. А что же может быть важнее? –Нет. В моем случае, эта сука у меня всегда на хвосте. От нее не уедешь даже на другую планету. Я лишь отдалился от источника. –Это… Что? Не ожидал такого поворота. Кажется, у казаха глаза помутнели, или это чай подействовал… –Безответная любовь. Хочешь расскажу о ней? Улыбка. Снова. Я настолько часто вижу ее, будто ощущаю Эдиля всем сознанием и телом. Его язык жестов мне определенно душевно знаком. И, его нутро сейчас залито горечью с молотой гвоздикой*. Мне немного стыдно, что я никогда не знал такого болезненного чувства как настоящая любовь, из-за которой ладошки, держа сигарету, потели, и смуглое, с правильными чертами и ослепительной улыбкой лицо, скрылось за волосами, будто кофейным занавесом, от посторонних глаз. Я не могу поддержать человека. Мой желудок прожег стыд, что я равнодушно смотрю на скрюченную фигуру на стуле. Мягко, мои ноги ступили по ковру. Силуэт немного пошатываясь оперся локтем на стол, сигарета тлела в зубах, только так я смог найти лицо парня. Пытавшись заглянуть в его очи, мой взгляд увидел две скорбные дыры, загоняя каждую секунду иголки под кожу и ногти. Дрожащие пальцы вцепились в колено. Я не хотел так. Полетевшая в урну сигарета зажгла бумаги в ней. Языки пламени не отражались в глазах Эдиля. Потому что я их не видел. Ночь, едкий дым сигареты, сладость сахара. За секунду я понял, что прижат к столу. Не могу контролировать свои ноги и руки. Они крепко сжаты. Тут же навернулись слезы. Первый искренний раз. Я начинаю уже рыдать в голос. Темнота. Падение. Не понимаю, когда успел рухнуть на пол. Урна уже не полыхает, никого рядом нет. Через минуту, перестаю задыхаться от страха. Доползаю до рюкзака, прижимаю его к своей груди, и в сумраке нащупываю дверь. Не успел открыть ее, как почувствовал касания на плече. В одной руке кружка с чем-то желтым, горячим, с паром вокруг. –Прости. Успокойся. Выпей. Я открыл рот, но меня быстро перебили. –Ромашковый чай. Без отравы, честно. Мой рот еле сдерживает маты и автоматную очередь вопросов, как, почему, с хрена ли собачьего он спокоен. Сев за стол, я нашел ответ на последний. Валерьянка, круто. Моё заинтересованное лицо заметили. –Хочешь дам? В сон правда клонить начинает, тебе еще домой нужно попасть. Да. Больная мозоль. У меня нет дома. Был, конечно, один публичный, но не в этом суть. Сейчас тут я без связей, денег и крова. –Нет такого места. –Ты же… –Это ты оглох. Я — в розыске. Моя мать меня не ждет с объятьями, в этой стране не знаю даже места где заночевать. И единственное, что у меня есть — мое тело. –Останься со мной. Даю слово, лезть к тебе не буду. Я так испугался, когда ты на пару секунд сознание потерял. Прости, я виноват. Я думал… Ай, не важно… Отключился значит, вот что было. — Но зачем… Ты, мм… Поцеловал меня? Эдиль потупился в чашку, попутно разглядывая скатерть. С каждым мгновением, я понимал насколько глупым и несмышлёным ребенком являюсь, раз не знаю очевидного. –Извини уж, не обижайся, но все-таки ты согласился прийти ко мне домой, мы так мило разговаривали, ты был близко, я не сдержался… Мне хотелось хоть немного заполнить пустоту тут. Я уверен, в темноте, он показывал на сердце. Что же сделала любовь с ним? –Кто она? Твоя безответная? — Все-таки хочешь узнать. — он усмехнулся. Не фальшиво, скорее натянуто. –Что же… Мм… Со Славой я дружил с детства. Богатая семья, хорошая школа, воспитание. –Она девчушка-аристократка? –Она? — парень мигом отреагировал. Помолчав пару секунду, тот выпалил: — Пусть будет так. Внешне — да. Но внутренне — бунтарь, каких только поискать нужно. Я завидовал ее уверенности. В силу своей стеснительности, не мог признаться на протяжении долгих лет. Не буду рассказывать, что она в упор не видела моих стараний для нее. Я успокаивал Славу, когда отец пристрелил ее пса, когда она еле сидела от семейных побоев на стуле, когда начала увлекаться опасным вождением. Я терпел выходки, и наконец-то надоело. Я решил уйти из жизни. Свернуть с ее жизненной тропы. Хотел подстроить самоубийство, но… Все вышло иначе. Я был в самом деле на волоске от смерти. Провалялся в коме. Меня чуть не закопали заживо, веришь? Она так и не знает, что я жив. И, честно, я скучаю. Езжу по городам, и никакой радости. Но, ты вызвал те же чувства что и она. Наверное, большая заслуга твоих волос в том, что я обратил на тебя внимание. Вы все русские ходите с синими волосами? — он измученно заглянул в мои уже покрасневшие глаза. Я чуть не разрыдался там же, сидя на кухне, чувствуя боль Эдиля. А как же у него получилось сохранить лучезарную улыбку? Эти ямочки на щеках? А нежный кофейный взгляд? Я и то через раз выгляжу адекватно, при чем, будто меня током ударило и не отпускает! Но, вместо истерики, мое внимание упало на последние слова. — Не русский вообще-то. — пролепетал еле слышно мистер Неожиданный Поворот. — Я тоже, — ответил казах, и в тихую посмеялся, — Окей, поведаешь секрет незаконный эмигрант? –Мэйд ин Беларас, но имею корни украинские. –Кто? –Папа из Одессы. Красивый город на фотографиях отцовской молодости. Оперный театр, памятник Ришелье, жутко историческая брусчатка, всегда хотел туда поехать, или даже жить. –Серьезно? Никогда не был в родной стране отца? –Нет. Я и своей Родины кроме огромных коридоров и книг не помню, о чем речь? — лицо Эдиля менялось с бешеной скоростью, но меня оно волновало все меньше и меньше, ведь перед моими глазами светился теплым светом Собор Разбитого Детства. Это огромная секретная секта под маской обычного серого монастыря. Не помню себя за его пределами. В 5 лет, я уже умел прекрасно говорить и читать простые детские сказки, где добро побеждает зло. Никаких полутонов, четкая линия, две стороны. Но, как оказалось позже, все не так просто. Начиная Библией, и заканчивая обычными людьми. Я многое не понимал. За то, бесконечно зубрил сложнейшие тексты, проповеди, целые страницы «Новой Библии». Кстати, любопытство здесь ни при чем, а просто добавился страх моего нутра за свое тело. Ведь непослушные дети не возвращались после наказаний. Из-за этого, в кромешной тьме, наша семья покинула монастырь. Мы бежали, несясь через степь и лес. В ушах бил оглушающий страх за себя и родных. С горем пополам, наша семья покинула Беларусь, и уехала за границу. Новая жизнь, и ее чистый лист. Настолько чистый, что отец завел любовницу. Ушел к ней, и я если честно, не виню его. Наша мама и жена стала сатаной в женском обличье. Боялась каждого шороха и тени, глуша самые различные галлюцинации алкоголем. После развода припадки участились, она не пускала меня на прогулки, в школу, к отцу. И вдруг пошли странные мужчины: они ругались матом, били мать, пили до пены у рта, трощили мою комнату в поиске денег, а потом появился Петр — приятный, в костюме, с полезными связями, которые помогли вылечить маму от глубокого алкоголизма, депрессии, и замедлить развитие психологических нарушений. Она занялась собой, с легкостью построила бизнес, ведь образование позволяло. Но, растворяясь в абсенте, мужчинах, работе, она забыла кто я. И я забыл. –Солнце, повтори, как тебя зовут? –Кирилл Борисович. –Как, как? Да, это не было мое имя и подавно. Мое имя при рождении Кирилл, но при монастыре, его сменили на Борис. Я всю жизнь откликался именно на Борю, но вдруг, меня стало ужасно клинить. Я в одночасье вспомнил прошлое, и стал везде подписывать свою собственность именно так. И, даже новый паспорт подписал этим именем. Я стал одновременно двумя людьми. А кто же я на самом деле? –Ты, человек, которому стоит уже идти спать. Посмотри на свои глазенки цвета марсала. Они определенно хотят закрыться. Я. Говорил. В. Слух. Черт, он подумал, что такого больного нужно выгнать из дому. –Тогда, я пошел…– Я только направился в сторону коридора, как меня резко направили совсем в другую комнату, где стояла полуторная кровать с отвратительным торшером рядом. –Располагайся. Или тут, или на диване, но предупреждаю, с квартиры ты в такую темень не выйдешь. –Ясно, я на диван. Парнишка тяжело вздохнул. А он и не против быть заложником у такого сильного казаха.

***

Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!» Твоя любовь была такой ошибкой, — Но без любви мы гибнем. Чародей!*