право на любовь

— Как жизнь? — спустя пару минут спрашивает брюнет, делая повторную тягу с той же сигареты. Хёнджин смотрит на него и ищет подвох, но эмоции нечитаемы, и он проваливается на этом же уровне. Ян протягивает сигарету обратно, и шатен невольно опускает взгляд на такую же нечитаемую метку. — Нормально, — сухость ответа бьёт по ушам, а незаинтересованность в беседе уж тем более. — А твоя жизнь как? — Можно? — Чонин указывает на пачку сигарет в кармане брюк Хёнджина. — Я одну. Хван утвердительно кивает и протягивает ему. Чонин немедля закуривает, продолжая смотреть в окно. Аккуратно сбивает пепел длинными пальцами, на которые Хван стыдливо засматривается. — Тоже нормально, — на откровения как-то совсем ни сил, ни желания. — Как это вышло? — брюнет не сразу понимает, но потом старший смотрит на его руку, как бы намекая. — Как я оказался бракованным? — Ян бесчувственно вскидывает брови. — Хер его знает. — Чонин, я… — Хёнджин хочет что-то сказать. Возможно — бессмысленное, возможно — лишь пустые оправдания, чтобы очистить совесть, а, может быть, и правду; правду, которую никто и никогда не узнает, а лишь потому что… Неизвестно почему. Хван замолкает: он чувствует вопросительный взгляд, но слов подобрать не может, словно весь запас исчерпался мгновенно. Будто разум не способен конструировать что-либо, имеющее логический контекст. На губах застывают несказанные слова. На них когда-то высыхали слёзы и заживали трещины. Губы давно не растягивались в искренних улыбках, и за это Хёнджину ни капли не жаль. Хёнджину жаль лишь за одно — он проиграл самому себе и сбежал, поджав хвост, а ведь не должен был. И ведь правда хочется сказать что-то умное, красивое, но что изменится? Проклятый серый навсегда им и останется: на небе, на метке или в душе; это неизбежно, это неизменно. Судьбе нельзя перечить, и Хван думает, что это самое глупое, абсурдное умозаключение, которое могло быть в его голове. Но ему есть место быть, и, увы, он к этому прислушивается. — Всё окей, — Чонин не дожидается больше ни единого звука; по правде говоря, ждать он откровенно заебался. — Отпустим это, — последняя тяга сделана, сигарета оставлена одиноко тлеющей в пепельнице. «Точка в этой истории уже поставлена», — думает Чонин и уходит, глядя в никуда и думая ни о чем. Хёнджин не пытается остановить, потому что понимает, что где-то он слишком очевидно проебался и, наверное, даже знает где. flashback — Хёнджин, либо ты слушаешь своего отца, либо мы вынуждены справляться с тобой насильно, — мама ещё никогда не была строгой до такой степени, и это чертовски больно ранит; так, что в уголках глаз собираются позорные слёзы, говорящие как об обиде, так и о злости, заполняющей практически всё пространство в молодом организме. — Вот значит как, и что вы сделаете? Запрёте меня на чердаке или под лестницей? Я терпеть не могу слушать отца, ненавижу, когда мной управляют, — подросток достигает своего максимума и очень скоро выдохнется. Набирает полную скорость, не сбавляя повороты; давит на газ, не заботясь о последствиях. — Я не буду плясать под его дудку, как ты! — Хёнджин, как ты разговариваешь с матерью? — статный мужчина показывается в дверном проёме и укоризненно оглядывает ребёнка; очки всегда на нём, костюм, как всегда, идеально выглажен, туфли блестят за километр. Всё так идеально, что тошнит. — Ох, прекрасно, — Хван вскидывает руки. — Я не собираюсь этого делать! Я не хочу снова уезжать, сколько уже можно? — молодое сердце не выдерживает, снова и снова переживая полный крах, когда родительская прихоть который раз останавливается на выборе переехать в другой город. Сеул парню стал родным, он успел освоиться и даже смог найти нового друга, с которым точно расставаться не собирается. — Хорошо, мы останемся, — отец спокойно соглашается, и это настолько поражает, что даже женщина, стоящая напротив, изумительно оборачивается на мужа, широко раскрыв глаза. — Что? — Хёнджин не понимает, где подвох. Он щурит взгляд и скорее от удивления, расслабляет кулаки. Он чувствует ловушку совсем рядом, но не может сообразить где. — Мы останемся здесь, если ты так хочешь, но с одним условием, — отец говорит ровно, будто у него даже дыхание запрограммировано до идеального. — Ну да, а как же, — Хван младший закатывает глаза, совершенно не поражаясь данному исходу. — Ты поступишь в медицинский, — мужчина не меняет тембр своего голоса и даже не моргает. Он превосходен в своём совершенстве. Хёнджина тошнит вдвойне. — Что? Зачем? — брови вопросительно ползут наверх, а тон собственного голоса немного повышается. — Я даю тебе на выбор сутки, завтра жду в своём кабинете, — господин Хван собирается уходить, но незамедлительный ответ сына останавливает. — Я согласен, — Хёнджин выплёвывает прежде, чем успевает подумать. Цена всему этому слишком велика, он не способен сейчас отказываться от того, что получил, и от того, к чему так сильно стремился. Решительность пульсирует в сосудах вместо крови, а сердце его гоняет, не останавливаясь, будто бесконечный механизм. — Ты хорошо подумал? — Да, — нет, он не думает, на что соглашается. И ещё долго об этом не станет задумываться.

***

Когда подросток просыпается, на улице ещё темно. Поздняя осень даёт о себе знать ещё не вышедшим солнцем в шесть пятнадцать утра. Парню не в новинку вставать так рано, ведь до проклятой школы для богатеньких ещё доехать надо. Но сегодняшний день особенный: никакой школы, никаких уроков, сумасшедших одноклассников и нудных преподавателей. Прогуливал ли Хёнджин раньше? Никогда. Он был одним из тех самых редких отличников-заучек, которые в свои пятнадцать ни разу не портили отношения с учителями, прилежно ходили на все уроки, сидели на первой парте и поднимали руку на каждый вопрос преподавателя. Было ли это под давлением родителей? Скорее нет. Просто из-за обыденного «а что ещё делать?», ведь из-за вечных переездов не было возможности сосредоточиться на чём-то одном, найти хобби или друзей. Честно говоря, Хёнджин и не пытался. Только лишь одно его интересовало, и именно это его ведёт сейчас на автобусную остановку Сеул-Пусан. Хван незаметно собирает совершенно не школьные вещи и берёт деньги из своей собственной заначки — все нерастраченные карманные на обеды и завтраки. Родители никогда не скупились на личные деньги своему сыну, который, в свою очередь, их очень бережно прятал для того самого случая. Ребёнок заходит в автобус и садится на нужное место — за водителем. Сидение воздушно мягкое, а от того поездка кажется ещё приятней, когда глаза закрываются и перед ними ближайшее будущее. Только лучшее, только счастливые улыбки и долгожданная встреча. Хёнджин не сомневается — ничего не имеет права испортить эту атмосферу внутри него самого. За окном дома сменяются деревьями, и парень успевает заснуть с улыбкой на губах и воспоминаниями прошлого. В мозг врезается любимая полянка. Перед глазами расстилаются ковры из предстоящих событий, красные дорожки, по которым Хёнджин идёт будто голливудская звезда, туда, вперед, не подозревая ни на малейший процент о том, что всё обернётся совсем не так. Всего лишь ребёнок, обнадёживший сам себя.

***

Чувствовать постоянные переломы собственного сознания уже как хроническое. Ощущать болезненные уколы судьбы, будто жала самой ядовитой пчелы, которые, увы, не убивают — совершенно привычное. Сходить с ума и пропитывать каждый дюйм своего тела никотином и алкоголем буквально привычка. Ничего особенного. Слишком обыденно. Лететь с обрыва собственных ожиданий и истекать кровью от укуса давно забытых надежд — новинка. Бонус, подарок судьбы, о котором никто не просил. Чонин, будто ходящий по краю крутого склона, у подножья которой грубые волны и острые скалы, и сейчас его что-то отважно толкает в спину, заставляя сорваться и лететь. Ведь всю жизнь он лишь верил и лелеял былые надежды, которые в скором времени покрылись паутиной и остались в дальнем углу давно забытой комнаты. Они стали прошлым, которое сейчас огненным фениксом врывается в его и без того шаткую жизнь. Что-то подобно спящему тысячелетиями вулкану, решившему извергнуть лаву на поверхность. Чонин уже не надеется на хоть какую-либо логику в собственной судьбе и, поэтому, падая на койку, думает, что можно всё пустить на самотёк и пусть оно всё хоть конём ебётся — он уверен — ему должно быть всё равно. Парень переворачивается на бок и поглядывает в окно, там — неизменно затянутое серыми тучами небо и верхушки деревьев. Хочется забыться. Ян закрывает глаза и думает, что очень хочет отдохнуть. В течении многих лет он искал отдыха, будто какой-то древний дух, не познавший покоя. Все попытки расслабиться были эффективны для других, но алкоголь, секс, сигареты и несчитанное количество часов сна — Чонину отнюдь не помогали. Вероятно, потому что всё это время он не отдых пытался откопать, а просто-напросто забыть? Думать об этом не хочется. Наверное поэтому парень жмурит глаза и мечтает уснуть. Глубокий вдох-выдох заполняет пространство в комнате. Провалиться бы в пропасть, да так, чтобы не вернуться — мелькает где-то в глубине сознания.

***

— Привет, — лучезарная улыбка Феликса не гаснет, наверное, никогда. — Как жизнь твоя молодая? — Привет, — Джисон улыбается в ответ, глядя в глаза. Та самая атмосфера, которую образовывал Ли, была всегда особенной. Просто тёплой, светлой и максимально дружелюбной. От того общение с ним шло на лад абсолютно у каждого человека и о его проблемах практически невозможно было узнать. — Живу и процветаю. Ребята встретились в парке, решив, что давно не виделись: оба погрязли в своих работах, делах, а Джисона ещё и ко всему прочему Чонин с Минхо на части разрывали. Ну не очень как-то вдохновляет. Парни покупают кофе в небольшой будке у обочины и идут в глубь к деревьям. На улице не холодно и очень даже приятно: самая лучшая погода, чтобы выбраться на улицу и заметить, что жизнь вокруг, вообще-то, цветёт. — Как Чонин? — как бы между прочим спрашивает Ёнбок, максимально стараясь не выдать своего старшего друга, но Хан слишком хорошо знает собственного парня и усмехается вопросу. — Минхо всё растрепал, да? — Не кори его, он не знал, как с тобой помириться, — Ликс делает вид, будто так и должно быть — в конце концов, неудивительно, что Джисон всё понял так легко и просто. — Он такой предсказуемый. — Но вы же помирились? — Ли дружелюбно толкает локтём в рёбра, как когда-то в детстве, подкалывая и улыбаясь во все тридцать два по новой. — И всё же. Что там с Чонином? Я хотел его навестить. — Мне кажется, еще немного, и он выбросится из окна, — «Мем смешной, ситуация страшная», — сказал бы Феликс в любой другой ситуации, но у Хана слишком грустная улыбка на губах, и младший решает промолчать на этот счёт. — Всё так серьезно? — Просто… Ты же помнишь, как он бредил Хёнджином в средней школе? Мне кажется, вся эта ситуация с магическим его появлением не пойдёт Яну на пользу… — Джисон тяжело вздыхает. — Понимаешь, он уже давно взрослый и не ребёнок, и ему как-то бы самому это всё решить, но как это вдолбить ему в голову, когда ещё и Хван перед глазами маячит? Не хочется, чтобы всё было на повторе: все эти страдания и глушение боли алкоголем. — Ему не ты нужен, пойми, — бас Феликса прерывает хановский монолог слишком неожиданно. — Теперь уже, когда появился Хёнджин, нужны другие меры. Чонин… Ты знаешь его ситуацию: он боится, что никогда не найдёт своего человека. Да, он не говорит об этом, но это очевидно. Посмотри, как он себя ведёт: живёт будто завтра не существует. Хёнджин — единственный человек, к которому он мог привязаться, пусть это и было в детстве. Я, ты — всё это другое. Мы другие; не такие, как он. — Несмотря на это всё, может, у Хёнджина там уже целая семья и дети… — Хан думал об этом, думал и не раз о том, почему же интерес к Яну пропал, почему что-то оказалось сильнее обещания, данного годами ранее. — Поговори с ним, — вдруг заявляет блондин, и Хан давится. — Что-о-о? — Просто поговори с Хёнджином. Не просто же так спустя такой промежуток времени они друг друга помнят. Если бы я сейчас встретил какого-то друга с восьми лет, я бы молча прошел мимо, понимаешь? У них образовалась какая-то связь, и с этим нужно что-то делать. — Что я ему скажу? «Хей, привет, мой друг там пиздострадает, иди и реши эту проблему, а то я бесполезен, как кусок бревна?». — Смысл тот же, только вырази это более тактично, — Ликс смеётся, а Джисон вопросительно выгибает брови, совершенно не ожидая этой реплики. — А что? Попытка не пытка. С ним нужно поговорить, да и если разговоры с Чонином не помогают, то… Нужно идти на крайние меры. Ты должен понимать, что в этом есть смысл.

***

Границы реальности теряются в пространстве. Картинки, которые не запоминаются, уходят в неизвестность, а очертания палаты становятся уже чуть более реальными. Глаза удаётся открыть с превеликим трудом, а голову оторвать от подушки совершенно не представляется возможным, она буквально раскалывается, подобно кокосу, по которому что есть силы бьют бабуины. Боковым зрением Чонин видит, как чуть приоткрывается дверь, и единственная мысль, которая успевает проскользнуть в его голове, гласит о том, что он никого не хочет видеть. Но светлая макушка выглядит слишком родной, и улыбка против воли напрашивается сама. — Феликс?! — Ян почти подрывается и тут же хватается за адски ноющую голову. — Айщ. — Да спокойней ты, я тоже тебя рад видеть, — Ли смеётся и проходит чуть смелее, у него в руках пакет с фруктами, который он ставит на тумбу возле койки. — Когда ты уже выберешься отсюда, нам нужно куда-то сходить. — Не знаю, мы так давно не виделись, — любая посторонняя мысль испаряется, и Чонин искренне наслаждается компанией давнего друга, предпочитая не говорить о проблемах, поэтому он, в большинстве своём, лишь слушает. О новой работе, квартире, о коте, которого Ли недавно завёл, потому что дома пусто, а ещё о том, как этот кот гадит где ни попадя, на что младший иногда хихикает. — Нет, ты не представляешь, как это ужасно, — вполне серьёзно твердит старший, не забывая жестикулировать. — Я захожу домой, весь уставший, и просто молюсь о кровати. Разуваюсь и наступаю в огромную, мать его, лужу. И самое ужасное, что, когда я уже иду ругаться на него, он смотрит на меня ну такими жалостливыми глазами, что мне стыдно становится, будто я сам её и сделал! — Феликс обречённо вздыхает и откидывается на спинку стула возле постели Чонина. Дверь в палату снова приоткрывается, и Ёнбок не может не заметить, насколько очевидно напрягается Ян, бегло глядя на дверь. Он хочет спросить, все ли нормально, но в проёме появляется медсестра, и Чонин облегченно выдыхает. — Добрый день, — девушка приветливо улыбается и приступает к своей работе, доставая лекарства из тумбочки. Она, как и в предыдущие разы, распаковывает систему и разбавляет непонятные брюнету жидкости, за чем внимательно наблюдают и он, и его посетитель. — Можно вашу руку? — она добродушно смотрит в глаза, и Чонин коротко кивает, протягивая ей конечность. Зная, что, наверное, не стоит смотреть под руки работающим медсёстрам, парень переводит взгляд на Феликса, который в свою очередь таращится во все глаза, наблюдая за чужой работой, и откровенно кривит лицо при виде маленькой капельки крови. — Время идёт, а ты всё так же ненавидишь вид крови, хён? — младший хихикает в кулак свободной руки, чтобы не мешать медсестре, а Феликс закатывает глаза. Ли остаётся ещё на какое-то время. Он долго разговаривает с Чонином и максимально успешно его отвлекает, сам уже позабыв о Хёнджине и теме с ним. Яну так подходит, ему так нравится; лучше, чем сидеть плакаться в подушку и резать себя где-то в глубине души. Сколько ещё можно говорить, как сильно брюнет устал от этого, столько можно и говорить о том, что выхода найти он не может. Заперт в клетке из собственных осуждений и самоненависти, которая в глаза бьёт слишком очевидно и душу терзает до глубоких ран, которые не способны затянуться без уродливых рубцов. Возвращается в эту клетку, когда Феликс уходит, и остаётся в ней ещё столько, сколько нужно будет, а это, как считает сам Ян, наверное чуть дольше, чем навсегда. Ведь история заканчивается здесь — в этой больнице и на той площадке для курящих с ягодными сигаретами, которые Чонин на самом деле терпеть не может. История заканчивается на окончательном осознании, что в этой вселенной и, возможно, в парочке параллельных, если не во всех, Чонин нужен аж целому никому. Устоявшееся правило в жизни, однако — правила ведь созданы для того, чтобы их нарушать?..