Black&Jungkook

— Что? Какая работа? У меня учеба… Я… Да я даже не знаю, что делать! Ваши игры меня уже напрягают — сначала ты представляешься каким-то помощником, потом предлагаешь мне работу и чуть ли не угрожаешь, потому что я якобы обязан. Да черта с два, я тебе нихуя не обязан! — Юнги на протяжении всей своей тирады плюётся словами в лицо, мечет молнии и, кажется, еле сдерживается, чтобы не врезать в эту ничего не выражающую рожу напротив. — Успокойся и выслушай меня. С твоей учебой проблем не будет, через два года официально сможешь работать по профессии, но в колледж ты больше не вернёшься. Это тебе небольшой бонус за работу на меня, — Мина коробит от этого «бонуса» и он кривится. — Я думаю, ты на своей шкуре испытал интерес Тэхёна, и, если хочешь, можешь отказаться от моего предложения, но учти — Ким скорее лишит тебя всего, что ты имеешь, чем отпустит того, кто ему понравился, — Чонгук слышит едва различимое шипение «А ты мой герой, спасёшь меня от дракона и его страшных происков». — Я не герой, но если тебе так угодно — пожалуйста. Под моим руководством он не сможет тебя достать, и это весьма облегчит твою жизнь, если, конечно, у тебя в планах нет пунктика «стать шлюхой озабоченного Тэхёна и его брата». Выбор стоит за тобой. — В чем эта работа будет заключаться? — Юнги все также подозрительно поглядывает на него исподлобья, всё думает, что его где-то наебали, недосказали что-то очень важное, без чего ситуацию оценить здраво не получится. Чонгук догадывается о его мыслях, и не снимает маску холодной отстранённости, не даёт возможности раскусить собственные мотивы. — Ты будешь главным помощником человека, который очень нежелателен для моего, скажем так, бизнеса. И тебе нужно будет знать все его передвижения, знать всё о его встречах за закрытыми дверями, адреса, контакты, условия сделок по возможности, и передавать информацию, которая мне понадобится, Шину. Примешь предложение — узнаешь больше деталей, — дело пахнет нелегальщиной, но Юн и не удивлен, он спрашивает, кем работает Чон, если тот втягивает его в эту авантюру, а в ответ снова слышит последнюю фразу. Ни одна из перспектив дальнейшего развития не прельщает. Однако братья Ким пугают его больше — отчего-то возникает чувство полного отчаяния, стоит только вспомнить, как Тэхён недвусмысленно предлагал ему свое покровительство и его глаза, полные азарта и решимости. Какова вероятность того, что Бес врёт и он, на самом-то деле, к чертям не сдался Киму? Кажется, ее и вовсе нет. — Хорошо, я принимаю твое предложение, а теперь рассказывай правду о роде своей деятельности, желательно про Кимов тоже. Объяснения были сухими, только по делу и без подробностей. Юнги цеплялся за каждое слово, задавал вопросы, и редко получал на них ответы. Практически весь «бизнес» Беса был незаконным. Сеть клубов-ресторанов, по большей своей части, представляли бордели, и SDF — клуб-бордель, принадлежащий Киму и Чону, был открыт в честь удачно подписанного договора между извечно враждующими «семьями». Практически все увеселительные заведения для богачей принадлежали Чону, среди которых всё же немаленькое количество существовало на законных основаниях и ничем подобным не занималось. Но основа империи Чон — наркоторговля. Чонгук утаил от Юнги, что, вообще-то, огромную роль играет и работорговля. Причин этого поступка он не знал, или уверенно душил в себе всплывающие догадки. Увидеть осуждение в глубине глаз Юна — страшно.

***

— Хосок, жду в главном офисе через десять минут. На часах ровно полночь и Хосок думает, что брат умеет подбирать время. Потому что в полночь изо тьмы выползают неприглядные твари, готовые тебя сожрать. Чон Чонгук один из них. Их разговор, а точнее — монолог, не продлился и пяти секунд, никаких любезностей или даже обычного «привет». Раньше бы это сильно задело, ведь они же семья, но Хосок давно понял, что кровные узы в их мире ничего не значат. Их отношения с братом сугубо деловые. И, кажется, если он встанет поперек горла Чонгука — тот его уберёт, выкинет, как ненужную безделушку, занимающую место на комоде. Но ему уже не обидно. Или почти. Он не включает свет, бредёт по памяти и выуживает из шкафа пару шмоток на ощупь. В квартире тихо и шуршание одежды, едва различимое в суматохе дня, сейчас оглушает. Хосок подходит к прикроватной тумбе, которую делит с Юнги, цепляет пальцем ключи и пробирается к двери. На соседней кровати слышно копошение, а затем и хриплый ото сна голос соседа: — Ты снова тусить едешь? Ну езжай-езжай, Хосок-и, — на это он лишь улыбается — в темноте вполне себе искренне, в свете наверняка слишком грустно и натянуто. Однозначно Мин на утро всё это забудет. По дороге до машины поджигает сигарету и погружается в ненависть к тому, что он делает. Его работа — наркоторговля. Хосок хочет жить как обычный двадцатидвухлетний парень, но вместо этого каждый день врёт, притворяется обычным студентом, играет роль хорошего друга, сокурсника, изредка бойфренда и почти совсем никогда — брата. Быть хорошим братом для Твари сложно, если не невозможно. Да и, если честно, желания особого нет. Эта ненависть друг к другу у них была всегда. Младший Чон был язвой для своих родителей, а для Хосока даже чересчур. По малолетству все их выходки казались глупыми, но уже тогда они являлись предпосылками к холодной вражде. Всё начиналось с малого, позже это выросло вместе с ними. От детского «В этом виноват Хосок-хён», до «Я купил любимого тобой человека, купил, трахнул, а потом пустил по кругу». И так до самой смерти родителей, после чего Чонгук остыл, взял всю родительскую империю в свои руки и обязал старшего торговать наркотиками, работать на себя. Теперь они оба в режиме «ненападения». Но отношения, которые никогда не были тёплыми, такими стать и не смогут. Огромное здание в тридцать этажей и тихий стук подошвы по начищенному до блеска мраморному полу. Главный офис находится аккурат на тридцатом этаже — слишком пафосно, по его мнению. Зеркала в лифте с укором отражают не вписывающуюся для такого серьезного места фигуру — кожаная куртка поверх растянутой черной футболки, рваные джинсы и видавшие виды конверсы. Это точно будет мозолить младшему глаза. Может, тогда их разговор пройдет чуточку быстрее. Чонгук сидит в большом кожаном кресле за столом, перебирает бумаги, изредка вчитывается. Голову с появлением брата не поднимает, говорит бесцветно, как умеет только он: — Садись. Хосок усаживается на диванчик, противоположный креслу младшего и вслушивается в шелест бумаги со скрипом ручки. Ждёт бури, потому что пренебрежительное отношение к собеседнику у Чонгука означает одно — кто-то будет огребать. — Ничего не хочешь рассказать? — голос нарочито спокойный, такой, что в дрожь бросает. Но Хосок держится и лишь качает головой, отрицая. Младший так и не поднял головы, но ему и не нужно — он знает своего брата лучше, чем кто-либо. — А мне кажется, ты должен был ещё сутки назад доложить о перехвате крупной партии товара, — и тут уже его острый взгляд впивается в лицо старшего, которым он рубает щёки, нос, губы, лоб, и, с особым усердием, потрошит глаза. — Я на пути к решению этой пробле… — И поэтому ты спокойно спишь и шатаешься по клубам! — зло выкрикивает Чонгук, откидывая коллекционную ручку на край стола. — Я всё понимаю, или, по крайней мере, пытаюсь. Я знаю, что тебе эта работа не нравится, но подумай о трудах родителей! Так халатно относиться к тому, на что они потратили не один десяток лет…. — он медленно качает головой, стараясь успокоиться и обрести ясность ума. Но Хосоку похуй, его уже ничего не трогает. И он знает, что так будет примерно до того момента, как он останется один на один со своими мыслями. — Хорошо, я понял. Дверь за старшим закрывается и в звуке удаляющихся шагов слышно едва различимое хмыкающее: — Понял он.

***

Он курит уже черт знает какую сигарету, выжимает педаль газа на максимум и почти не слышит громыхающую в салоне «A Little Death — The Neighborhood». У него под разрывающимися стенками черепной коробки хаос, попытки упорядочить мысли и заглушить воспоминания — пустая трата сил и времени. И Хосок просто решает забыться в наркотиках, дорогой выпивке и шлюхах. Не самое лучшее решение, учитывая складывающиеся обстоятельства, но по-другому никак. Оставив свой Вейрон на парковке и захватив запасную карту, одну из тех, что беспорядочно валяются в бардачке, старший Чон беспрепятственно заходит в какой-то малознакомый ему клуб-бордель. Много толкающихся тел в пьяном угаре и висящий в воздухе дым, черные птицы официанты шныряют от одного VIP-столика к другому, у бара удивительно мало народу, куда он, собственно, и направляется. Стоит ему только сесть на один из самых отдаленных от людей стульев, как бармен оказывается ровно напротив, улыбается немного фальшиво, старается перекричать гул и орущую музыку. Хосок одними губами выговаривает «виски», и бармен через некоторое время ставит перед ним хайбол с темно-золотистой жижей внутри. — Хосок-а, сегодня только среда, а ты уже пьёшь? — и последовавший бархатистый смех заставляют его обернуться. Пак Чимин, их преподаватель, сейчас стоит перед ним в кожаных штанах, которые облегают его аккуратные ноги и идеально-упругий зад, как вторая кожа, в короткой джинсовке поверх бордовой блузки с треугольным декольте, отчего-то хищно улыбаясь. Сейчас ему и двадцати четырех не дашь, а расскажи кому, что этот парень работает в колледже преподавателем — рассмеются в лицо и сделают нелестный комментарий по поводу несмешной шутки. Потому что сейчас перед ним — блядь. Самая настоящая, с красиво очерченными губами, умело подведенными глазами и плескающеюся похотью на дне черных зрачков. Молчание затянулось и Чимин, не теряя больше времени, уселся на соседний стул. — Всё так плохо, да? Не переживай, рано или поздно, это закончится. Закончится ли? Да, как только в крышку гроба забьют последний гвоздь, и он кивает. Разговаривать с Чимином откровенно не хотелось, не хотелось вообще ничего. Но Паку было плевать, он даже не нуждался в поддержании разговора, болтал без умолку практически сам с собой. Поначалу это раздражало, спустя пару стаканов — расслабляло, когда же Хосок опустошил уже две бутылки виски — начал принимать активное участие в этой несвязной болтовне. Чимин в не менее угашенном состоянии открыто смеялся, шутил и подкалывал Чона. — Нет, ну ты представляешь, я как бы купил для него самое сексуальное и дорогое белье, что смог найти, а он — огурчик в штанах! Ебаный корнишон! — Хосок давится смехом, и получает в ответ смазанный злобный взгляд. — Смешно? Тебе смешно? Он мне, значит — «Давай отношения, как у всех, с романтикой», да на хую я вертел эту романтику, но ты бы видел его пресс, — тут он смачно причмокнул и тряхнул головой. — и я, как полный дурак, согласился! Нет, определенно, любовь до гроба — сказки для детей. Дальше всё по наклонной — тема секса развивалась, к алкоголю прибавились весёлые порошки. Их звонкий смех закладывает уши Хосоку, но ему нравится, ему настолько хорошо не было очень давно. Чимин тянет его к диванчикам, потому что там, он уверен, нюхать кокаин будет легче. Чон и не сопротивляется. У них одно «кроет» на двоих, белые дорожки уже давно перешли со стола на тело Пака, Хосок подтягивает его к себе под звонкий смех, блуждает по бёдрам, сжимает рёбра и ведёт носом в надежде словить ещё больший кайф. Он уже не может различить от чего его торкает — от Чимина, хихикающего под его руками, или той непонятной мешанины, на которую сменился кокаин. Уже плевать, проблемы, может, и не решились, но отошли на второй план точно. А когда Пак резко принимает сидячее положение и утягивает в поцелуй — крышу сносит окончательно. Чон кусает эти сумасшедшие губы, тут же зализывает. Чим не выражает протеста, он принимает и отдается полностью. Уже на втором этаже за ними закрывается дверь, и этот стук, как призыв к действию. Хосок жадно шарит под чужой блузкой, стягивает ее до конца и заваливает Чимина на кровать, исследует губами его лицо, касается подбородка, скулы, прикусывает мочку уха и резким движением дёргает кожаные штаны вниз. Запускает руку под резинку трусов и обхватывает возбуждённый член. Пак хнычет, тянется за поцелуем и толкается в руку. Чон ухмыляется в чужие губы, переворачивает Чимина на живот, целует между лопаток. У Пака горит лицо — благо, что сейчас оно затеряно в подушке — член стоит колом и десятисекундное ожидание, пока Хосок стягивает с себя мешающую одежду, ему кажется вечностью. Рука сама тянется к возбуждению, но ее ловко перехватывают и заламывают за спину. Хосок входит с помощью слюны и без презерватива. Им сейчас на это, откровенно говоря, поебать. Чимин сам насаживается, терпит боль и получает от всего этого какое-то садистское удовольствие. И Чон, раз уж на то пошло, сдерживаться не собирается — входит до упора и вырывает крик, перерастающий в стон, не даёт привыкнуть, вбивает в кровать и дарит кроваво-красные пятна на спине, кровоподтёки на бёдрах. Оба теряются в ощущениях, кровь в венах вскипает и испаряется, разгоряченные тела не пресыщаются, наоборот, требуют больше. Оргазм — не более, чем короткая передышка для того, чтобы унять дрожь в конечностях и искры в глазах. Этой ночью Чимин в кровь раздирает спину Чона, но он не возмущается и не останавливает, остервенело впивается в губы и покусывает ключицы. Эти три часа их выматывают полностью, они способны только в очередной раз кончить и практически одновременно отключиться.