Black&Jungkook

Чимин проснулся от сигаретного дыма, и, открыв глаза, впился взглядом в совершенную скульптуру чужого тела. Хосок сидит по пояс оголенный в мягком кресле, душит себя никотином и через приоткрытые веки наблюдает за сонным воплощением безупречности. Тот ловит его взгляд и широко улыбается, полушепотом бросает «Доброе утро» и, получив ответ, шлёпает к ванной в чем мать родила. А у Чона в мыслях «Почему никто не сказал, что инкубы прячутся под оболочкой ангела?». Потому что эти взъерошенные пшеничные волосы, совсем детская улыбка, и ангелоподобная внешность — незаконно. Кажется, именно так выглядело бы грехопадение, будь Хосок хоть малость заинтересован расплатой за жизнь.

***

Юнги не любил свою новоприобретённую работу. Его босс, Ли Сянь, не обращая никакого внимания на чуть ли не детскую юность Мина в сравнении со своей зрелостью, ненавязчиво намекал на возможность развития их отношений. Юнги каждый раз содрогается, когда ловит собственнический взгляд на себе, замечает лишнее физическое взаимодействие, которого можно было избежать, внутренне напрягается, оставаясь с боссом наедине. Но во всём этом были и плюсы — Сянь доверял ему практически полностью, выманивать информацию не приходилось, тот сам любил много говорить о своих выигрышных сделках, стоило его лишь немного направить в правильное русло. Плюсы эти, конечно, только для Чонгука. Юнги плевать на чьей стороне являться пешкой. И, хотя Мин большую часть времени называл Сяня боссом, настоящим боссом был Чонгук. Его распоряжения и решения всегда на первом месте, он ему не перечит и полностью подчиняется, а Чон любит руководить. Или слишком привык. Юнги не разбирался и не собирается — у него теперь двойная зарплата, выше, чем можно было бы ожидать, ему выделили квартиру (но Юнги не хочет съезжать от Хосока), образование ему купили, и Чонгука он видит редко. И, вроде как, всё стало не в пример лучше, он теперь богат и, по идее, счастлив. Но на богатство ему похуй, колледж хотелось закончить самостоятельно, а счастливым не чувствует себя до сих пор. Мин думал об этом, и пришел к выводу, что всему виной является то неприятное чувство, загрязняющее кровь, при пользовании чужим доверием. Он пытался выскрести его из-под кожи, но ничего не получается, кожа только воспаляется и напоминает красными полосками о своей омерзительности. И он бросил эти пустые попытки, впал в апатию и начал улыбаться через силу. Осознание неотвратимого процесса отравления впервые пришло к Юнги в голову, когда однажды проскочила мысль, что он крадёт редкие встречи с Чоном. Дышать рядом с ним было трудно, но надышаться хотелось сильнее, и Мин почти рвал лёгкие в попытке впитать в себя его воздух. Юн ощущал себя ребенком, стоящим уже по колено в огромном черном озере, где не видно дна. Вдруг следующий шаг и он окунётся с головой, пойдет ко дну. А плавать его никто не научил. Страшно и не ведёт ни к чему. Пустота. Чонгук ничего не замечал, был по горло занят проблемами Хосока с наркоторговлей, но не отказывал себе в удовольствии лишние пару секунд задержать взгляд на лице Юнги, запомнить то, что скоро засохнет, покроется слоем пыли и морщин. Если бы он мог, навсегда остановил бы все процессы в его организме так, чтобы за этим не последовало разложения. Даже если бы пришлось убить. Потому что старость не должна коснуться Юнги своей дряхлой рукой, не должна даже приближаться. — Чонгук, Сянь надеется на поддержку Хана, — Чон устал, в офисе душно и хочется поскорее доделать оставшуюся работу. Юнги он слушает вполуха, всматриваясь в эти правильные черты лица. — Он уверяет, что уже почти всё сделано, и ему остаётся только «свергнуть этого сукиного сына с насиженного места». Чонгук не удивляется такому обращению и манере доклада. Он привык к странной привычке Мина цитировать дословно, и, хотя он и догадывается, что тот просто выплёскивает свое негодование в более приемлемой форме, спокойно выслушивает. — Пусть попробует, — он задумчиво перебирает бумаги на столе, игнорируя немую просьбу удалиться. Чону сегодня хочется расслабиться, и плевать, что ситуация неподходящая, других не бывает. — Хочешь сегодня поехать со мной в клуб? Юн удивлен, но виду не подаёт, хочет отказаться, но видит в чужих глазах предупреждение, выбора у него по большому счету нет. Раздражение накрывает с головой, Мин раскрывает рот в попытке высказать Чонгуку всё о его заёбах, которые никак не должны его касаться. Но тот лишь накидывает пиджак и чеканит каждое слово так, что все претензии и возмущения застревают в горле: — Я жду внизу, отвезу тебя домой. К десяти будь готов. Юнги носится по комнате, сушит мокрые после душа волосы и набирает Хосока, потому что не видел его уже три дня. Скорее всего он снова ушел в загул, но удостовериться не помешает. — Да? — на заднем плане грохочет музыка и чей-то заливистый, почти знакомый смех. — Хосок-а, у тебя всё в порядке? Я тебя давно не видел. — Подожди, это Юнги, — обращается он куда-то по ту сторону, после чего музыка начинает отдаляться, а затем и вовсе становится едва различимой. — Так ты что-то хотел? — Мин снова повторяет свой вопрос и ждёт объяснений. — О, со мной все хорошо, я с новым знакомым сейчас в клубе. Ты бы видел как он смотрится на моем… — Хорошо! Не надо подробностей, это лишнее, — Хосок предлагает присоединиться, но он отвечает, что у него ещё есть дела, и вообще сидеть третьим лишним между двумя извращенцами не очень приятно. — Ладно, увидимся послезавтра в колледже, — и отключается. Как объяснить лучшему другу, что теперь он не ходит в колледж? Да, Юн часто пропускал три-четыре дня, но два года таким образом не оправдать. Голову ломать не хочется совершенно, остаётся только пустить всё на самотёк. Ровно в десять из окна слышен знакомый рёв мотора и Юнги, в черных зауженных брюках и белой шелковой блузке, спускается к черному Порше. Чонгук за тонированными окнами облизывает взглядом бледную кожу, ловит каждую складку на одежде, следит за длинными тонкими пальцами в белых волосах и отдельное внимание уделяет лицу. Мин лишь слегка подкрасил глаза, а у Чона уже мозги в пыль крошатся, черепная коробка больше похожа на стеклянный шар со снегом, встряхни — и наслаждайся хаосом. Чонгук запихивает всплывающий вопрос, когда ему начал этот парень так нравиться, и просто объясняет всё сексуальным интересом. Тот уже добрался до машины, приземлившись на соседнее сидение и до Чонгука добирается запах ментола и мяты, но почти сразу же пропадает — Юнги цепляет сигарету из чонгуковского портсигар, обхватывает губами и подносит зажигалку к её концу. В салоне витает дым любимых Black&Gold, так правильно смотрящихся между чужих пальцев. Чон выжимает педаль газа, несётся по улицам и краем глаза наблюдает за курящим Юнги, как за произведением искусства. Потому что он им и является. Сигарета выкурена почти до конца, тлеет между приоткрытых губ, пока их обладатель подушечками пальцев в задумчивости касается шеи, рисует на ней невидимые узоры. Чонгук ощущает эту бархатную кожу почти физически и его ломает. К этому мальчишке влечёт, сейчас Чон это понимает как никогда отчётливо. И он собирается получить то, чего желает. Если по-другому от Мин Юнги в своей голове избавиться никак — он возьмёт его тело и выкинет из мыслей. — Юнги, почему ты не пользуешься своей квартирой? Мин выкидывает окурок из окна и переводит взгляд на Беса. Но на том снова маска, сквозь которую ничего не различить. Это раздражает и пугает одновременно. Взгляд цепляется за красиво очерченный профиль, и приходится в который раз признать — Чон Чонгук до невозможного охуенен. На его красоту смотреть нельзя, потому что риск пропасть в ней огромен, и цена за это подобающая. Молчание затягивается и Юн всё же отвечает. — Из-за Хосока, — и на секунду ему кажется, что в черных глазах рядом мелькнула злость, но в следующую секунду она бесследно пропала, заставляя увериться в том, что это не более, чем игра воображения. — Хосок? Если ты живёшь со своим парнем, почему бы не перебраться с ним вместе в более удобную квартиру? — Чонгук первоклассно играет. Он не хочет даже думать о том, что старший живёт рядом с Юнги, завтракает с ним, смотрит телек, и спит, не то, что добровольно выделять этой парочке уютное гнёздышко. Хотя с самого начала знал — Хосок сам ему рассказывал о Мине под воздействием алкоголя. Сбивчивое описание внешности и того, насколько он хороший, если и зацепили, то ненадолго. Позже это все забылось, Хосок больше не распространялся о своей личной жизни, а вспомнилось только благодаря встрече с Чимином в кафе. — Хосок — мой друг, — после некоторого молчания добавляет уже тише. — Не знаю, он не хочет туда, без объяснений упирается. А я привык к нему. Оставшуюся дорогу они не говорят, Юнги устал, хочет домой и после душа нырнуть в постель. Чонгук сокрушается из-за накатившего облегчения и спокойствия.

***

Чимин так по-блядски пьёт коктейль, глаза затянуты поволокой похоти, расцветающие красные пятна на ключицах, которые он и не думает прятать, всегда плотно облегающие джинсы и марево из «Чон Хосок, не ты ебешь меня, а я тебя». Он и не против, очень даже «за». После их первой встречи в клубе прошла неделя. Теперь они встречаются почти каждый день, проводят время за алкоголем, наркотиками и крышесносным сексом. Они не пара, друзьями их назвать тоже не получается. У этих отношений нет названия, ни один ярлык из придуманных обществом сюда не подходит. И обоим на это наплевать, у обоих нет достаточно времени, чтобы следовать шаблону, где сначала нужно узнать друг друга через уйму свиданий и разговоров. В этом им помогает тело. И сейчас Пак сидит на хосоковских коленях, закинув руки на его плечи и утягивает в мокрый поцелуй, оставляет на чужом языке две таблетки. У Чона в голове взрываются залежи динамита, по венам афродизиак циркулирует, радужку различить невозможно из-за огромных зрачков. Это не от наркоты — он уверен. Потому что ему ничто так не вставляет, как тонкая нить слюны между ними, эта персиковая кожа с незатейливыми узорами гематом, остающихся после каждой их ночи, аккуратные пальчики, шарящие по всему телу, округлая задница, плотно обтянутая в черные джинсы, а лучше вообще без них. Чон Хосок сходит с ума и даже не пытается противостоять этому. В клубе стихает гул толпы, непонятное напряжение витает в воздухе, мешает дышать. Хосок переводит взгляд с невыносимо блядских губ напротив на поднимающегося Чонгука. Тот скользит взглядом по vip зоне, задерживается на старшем и чуть тянет чужую руку в его направлении, которую до этого момента не отпускал. Младший, как обычно, несёт смерть и разрушения. Вот и сейчас он ведёт Юнги прямо к нему, не замечая быстро сменяющиеся эмоции на лице парня. Там смешан ядрёный коктейль из удивления, шока, обиды, злости. Хосок не думал, что придется представлять их связь с Чимином вот так, когда на столе разбросаны таблетки и повсюду следы порошка, Пак выглядит как самая настоящая продажная блядь, сидит себе на его коленях и машет ручкой своему студенту, который уже неделю не появляется в колледже. У Мина в глазах обещание жестокой расправы над неугодными скрывающимися мразями. И Хосок не сомневается в том, что ему это аукнется. Подбирает всю свою волю и кидает в ответ взгляд «а-сам-то-шатаешься-с-Чонгуком-и-ничего-не-говоришь». Юнги на это лишь глаза щурит и уже следует за утягивающим его на диван Бесом, впивается взглядом в слезающего с колен Пака и гаденько произносит: — Здравствуйте, преподаватель Пак. Тот лишь улыбается, принимает правила игры и затыкает открывшего рот Хосока. — Юнги-я, не думаю, что в подобной обстановке уместно это твое сухое «Преподаватель Пак», — он снова нежно улыбается и до унизительного снисходительно добавляет — Можно просто Чимин. — Чимин, не думаю, что в колледже знают о твоих похождениях с одним из студентов, — Мин внимательно наблюдает за реакцией оппонента, всматривается несколько секунд в безэмоциональное лицо, а затем содрогается от заливистого смеха. Он, конечно, знал, что с Хосоком отношения строить — сплошной анекдот. Но только не для тех, кто в самой гуще этого пиздеца. — Острый язык — это хорошо. Если его не хотят отсечь, — Пак говорит так, будто даёт совет, угрозами и не пахнет, но от этого кожу лишь сильнее стягивает холодными пальцами медленно распускающегося страха. — Не отсекут, даже если захотят, — Чонгук следит за происходящим поверх стакана с чем-то тёмным, который ему принёс официант. Краем глаза он наблюдает за Юнги, понимает, что до того дошло — если Бес сказал, значит, так и будет. Иначе только смерть. Чимин удивлен, но виду не подаёт, всё так же расслабленно разговаривает и пытается развеять это напряжение. Мин излучает злобу, на контакт упорно не идёт и сверлит пытающегося исправить ситуацию Хосока. Вокруг снуют официанты, девочки-мальчики для развлечений, приглушённый свет и тихая музыка. Приелось. Чонгук понимает, что его уже тошнит от рутины, которая, как порочный круг, обвивает шею и не даёт дышать. Он тонет в этом дерьме с самого детства, не получая от родителей ничего, кроме «несомненно важной» информации о делах клана, правильном правлении, и прочем, что так или иначе понадобилось ему сейчас, когда он глава клана Чон. И, смотря на брата в этот момент, ему хочется забыться или брызгать ядом в Хосока. Второе тратит нервы и время, является бесполезным занятием, поэтому он даёт знак официанту принести порошка и таблеток для души и тела. — Братец, мне интересно узнать, почему ты не решаешь проблемы, а сидишь здесь и не делаешь ровным счётом ничего? — у Чонгука на лице вежливая улыбка, выглядит неестественно, ее хочется содрать, чтобы этого оскала больше никогда не видеть. — Гук, давай не здесь… — Братец? Хосок? Он, блять, твой брат. Какого черта ты это скрывал? — Юнги распаляется ещё больше, хочется рвать и метать, но он старается держаться и поворачивается всем телом к младшему. — А ты? Ты, якобы помощник преподавателя, грёбаный мафиози! А твой брат, надо полагать, какой-нибудь торговец оружием или владелец сети борделей? — он срывается на хриплый истеричный смех, который почти сразу же резко обрывается. — Вы меня тут за дурака держите? — Я занимаюсь наркоторговлей, бордели не по моей части. Юн, успокойся, никто тебя за дурака не держит и не держал. Мин не знает, чего ему хочется больше — смеяться или плакать. Лучший друг всё это время скрывал от него неподъемную правду, прикрывался богатыми родителями и умалчивал о своих кровных узах с Бесом. Голова идёт кругом и он начинает жалеть, что согласился на дополнительные занятия в тот день. На столе появляются новые пакетики с интересным содержимым, и Юнги тянется к первому попавшемуся, закидывается таблетками и на чонгуковские возмущения раздражённо отвечает: — Поебать, я не шестнадцатилетний сопляк, да и не ты ли собирался расслабиться? Или расслабляться можешь только ты, а мне нужно в рот тебе заглядывать? На этом их разговор и закончился. Чонгук присоединился к Мину, закидывался всем, чем было можно в гробовой тишине. Но тишина эта ему только казалась — Чимин и Хосок, не добившись никакой мало-мальски непринужденной беседы, сдались и сейчас во всю смеялись, в пьяном угаре что-то громко обсуждали с перерывами на поцелуи. Юнги от этой картины маслом становилось неуютно, он старался не отвлекаться от стола, заставленного алкоголем и наркотиками. Мозг плыл, растекался по стенкам черепной коробки, приятное оцепенение и ни единой мысли в голове — останавливаться на достигнутом не хотелось. Настроение улучшалось с каждой минутой и уже через час бархатный смех Юнги звучал вместе с обоими Чонами и Паком. Его улыбка — отправная точка для Чонгука. Он это понял, когда Мина начало крыть, тот стал открытым, податливым и нежным, плавился под жадным взглядом, как сахар. От такого Юнги крыло уже Чонгука. Он украдкой касался этой мраморной кожи, засматривался в стеклянное озеро глаз рядом и даже готов был наплевать на своего брата и его пассию, взять белокурого мальчишку прямо здесь, но сдерживал себя. — Юнги-я, с тебя когда-нибудь нюхали кокаин? — Чимин едва ли был самым вменяемым среди них, язык заплетался, мысли путались, но он ясно знает одно — ему хочется видеть, как младший Чон вдохнет две белые дорожки с хрупкого тела Мина. Эта фантазия, почему-то, до ужаса возбуждала. И не только его. Решения теперь ему не принадлежали, от Мин Юнги осталась лишь оболочка, содержащая в себе не человека, а безвольный комок чувств. Поэтому он не противился, когда его уложили на стол, когда раздели почти до гола и исполосовали его тело белым порошком. Кожа горела под руками Чонгука, черная чёлка щекотала впалый живот и удержаться от стона не получилось. Этот звук, проходящий насквозь и пропитывающий собой всё помещение, прошиб Чона током, он вскинул голову и наткнулся на свою погибель. У нее белые слепящие волосы, искусанные мягкие губы и приоткрытые глаза, радужка которых тонет в зрачке, а в них — неприкрытое желание, заражающее, без шанса на спасение. Чонгуку оно и не нужно, ему нужен Юнги. И он одним рывком стаскивает Мина к себе на колени, пересчитывает большими пальцами рёбра и вырывает поцелуй почти жестоко, подчиняет и прикусывает чужую губу, в ответ получая прикушенный язык. Тело в его руках — воск, вот-вот начнет плавиться, стекая меж пальцев и обжигая кожу, но ему плевать, даже если ожоги будут кровоточить и обугливаться. Пока Юнги отдаётся полностью, не язвит и ластится, Чонгук готов отдать всё, что имеет. Пак смотрит на то, что перед ним предстало и сходит с ума. Хосок, кажется, тоже в шоке, но это не мешает им возбудиться на поцелуй двух парней, словно они двое зелёных школьников, впервые увидевших журнал с порнушкой, заныканной у отца в кабинете под грудой бумаг. Чимин снова смеётся, почти истерично, и тянет компанию наверх, в небольшую комнату с огромной кроватью. Воздух в комнате густой, перекатывается от любых движений и фонит безумием. Осознанность пропала ещё там, за дверью, более двух часов назад, здесь и сейчас — опрометчивость, смешанная с неправильными желаниями. Четверо, опаленные навязанной страстью, задыхаются и ищут убежища. Мин ничего не понимает, не видит того ужаса, который они все совершают, упиваясь чужими ласками. Тело изнывает и просит сделать хотя бы что-нибудь, он хнычет и требует, царапает плечи и спину Чонгука, принимает его в себя. Комната наполняется стонами, рычанием и вскриками. Под веками искрит, по позвоночнику пускают ток, он теряется в ощущениях и уже не считает рук, жадно шарящих по нему. Чонгук приподнимает его бёдра, трахает на весу со всей жестокостью, на которую способен. Ему рвет крышу, под пальцами на чужой коже наливаются синяки, Юнги выгибается чуть ли не до хруста в позвонках, откидывает голову, открывая шею. Бес метит свою жертву, делает больно и охуенно одновременно, прокусывает где-то под ключицей и зализывает. Покрывает почти всю грудь поцелуями-укусами, мстит за спину, разодранную в кровь. Мин чувствует, как сперма наполняет его и только от этого осознания кончает следом, пачкая свой и чонгуков животы. Удовлетворение быстро сменяется голодом, он хочет ещё, и, когда его сажают на член Хосока, вся мораль летит к черту. Он вылизывает впадинку между ключицами напротив, прикусывает кадык и насаживается по самое основание. Рядом Чонгук вдалбливает Чимина в белые подушки. Самая красивая ночь, обернувшаяся кошмаром. Юнги не знает, сколько раз они менялись партнёрами, не сможет найти хотя бы небольшой участок своего тела, до которого не касались чужие руки.